– Небольшая поломка. Потерпите немного, сейчас пошлем за мастером.

– Для чего же, пардон, вы тут юбку протираете?
– вспылил Лобанов, четко увидев в темноте вечно снующую спицами тетю Дашу с мелко завитыми кудряшками на лбу.

– Не хамите, - с достоинством огрызнулась трубка и прежде, чем замолчать, не без ехидства заметила: - Вам сейчас расстраиваться никак нельзя - поднимется давление, а помощь срочно оказать не сможем.

Лобанов отшвырнул трубку, и Январева, нащупав ее, повесила на рычаг. Присутствие телефона несколько успокаивало Ирину Михайловну, стирая тревожное настроение от неожиданной ситуации. И все же было не по себе.

– Оказывается, не очень приятно висеть между небом и землей, проговорил Петушков.

– А ты думал?
– усмехнулась Январева.
– Это тебе не интервью в "Сладкоежке" брать.

Все неодобрительно промолчали. Речь шла о том, что младший редактор рекламного бюро Петушков захотел выступить в газете и пошел в коллектив, где работала его родная сестра, то есть в кондитерский магазин. Укол Январевой означал, что о конфетах писать, конечно, веселее, чем о навозе, что хорошо бы Петушкову попробовать себя на более трудном материале. Чтобы замять неловкость, она с лисьими нотками в голосе призналась Петушкову, что не ожидала в день своего четвертьстолетия получить такой сюрприз, как застрявший лифт.

– Где ты там, Аллочка, поздравляю, - встрепенулась Ирина Михайловна. Совсем вылетело, что у тебя праздник.
– И она собралась обнять Январеву, стоявшую, как ей казалось, совсем рядом, но наткнулась на влажный плащ Петушкова.

– Это я, - сказал Петушков тихим голосом.
– Я тоже, Алла, поздравляю тебя.
– И стеснительно добавил: - Пусть это банально, но от всей души.

– Нашли время и место для поздравлений, - Лобанов завозился с портфелем, доставая газету вместо веера, - как-то сразу стало душновато.

– Тогда, может, планерку проведем?
– с ехидцей предложила Январева.

– Не язвите. Неизвестно, сколько нам сидеть в этой клетке. Возможно, и для собрания времени хватит.
– Прислонившись к стенке, Лобанов замахал газетой, как веером, с неудовольствием думая о том, что надо бы успокоиться, кажется, он ведет себя нервозней всех. Так не годится, все-таки он здесь старший по возрасту и положению. Вон уже и под ложечкой сосет, как это было давным-давно, в какой-то иной жизни, когда он, худенький, большеглазый мальчик, лез под кровать или бежал в бомбоубежище, потому что над городом гудели вражеские самолеты, и это означало, что будут рваться бомбы, и на тебя может рухнуть стена, как рухнула на Витьку Панченко, с которым часто играл в подъезде в орла-решку. Слава богу, сейчас никаких самолетов, а все равно как-то жутковато.

– Вдруг грохнемся, а?
– будто подслушала его Январева.

Впрочем, это было нехорошей, потайной мыслью каждого, и оттого, что она вдруг прозвучала, материализовалась в слова, по кабине будто прошел сквознячок.

– Я запрещаю, слышите, запрещаю разводить тут всякие антимонии и упаднические настроения, - строго сказал Лобанов.
– Подумаешь, крохотное испытание, а уже сопли-вопли.

– Споемте, друзья?
– вырвалось у Январевой, и она поспешно прикусила губу.

Чтобы не обострять обстановку, Лобанов благоразумно пропустил усмешку мимо ушей и деловито поинтересовался, кто сегодня делает обзор. Оказалось, Селюков.

– Ничего, без нас не начнут.
– Лобанов расстроенно поскреб затылок газетой. Надеялся к одиннадцати освободиться и успеть на вокзал, проводить коллег из Венгрии. День предстоял напряженный, каждая минута дорога, а тут на тебе, происшествие.

Толи от яичницы, наспех приготовленной женой, то ли от неожиданных переживаний, к сосанию под ложечкой прибавилось нытье печени, и он стал искать в портфеле коробочку ношпы, чтобы снять спазм.

– Что вы все толкаетесь, Петр Семенович?
– Ирина Михайловна отодвинулась в угол.
– И газетой махать рановато. Кстати, здесь где-то вентиляционные решетки. Или у вас приступ клаустрофобии?

Лобанов поспешно извинился и невесело пошутил по поводу того, что Ирина Михайловна слишком быстро увеличивается в объеме, поэтому и тесновато. Однако неожиданно получил от нее такое яростное обвинение в неэтичности подобных замечаний, что еще раз конфузливо извинился.

Ирина Михайловна шумно заглотнула воздух и, как советовал на недавней консультации врач, расслабившись, стала в уме считать до пятидесяти. Чего доброго, этот казус, с лифтом как-нибудь нехорошо отразится на малыше. Нет, ей ни при каких условиях нельзя волноваться. И побольше бы гулять на свежем воздухе. Права мама, когда ругает ее за то, что по вечерам сидит в читалке. Но ведь надо же наконец законспектировать это руководство, по которому через пару недель после рождения малыша она будет учить его плавать в ванне, и он очень скоро сможет, не рискуя набрать в ушки воду, даже нырять, потому что, оказывается, у новорожденных ушные перепонки в воде закрываются. И если малыша каждый день купать, снижая температуру до двадцати шести градусов, то он не только закалится, обретет иммунитет к простудным заболеваниям, но и станет удивительным существом-амфибией.

Лобанов придвинул портфель к стенке - а то еще кефирная бутылка опрокинется. В буфете часто продавали кефир, но велика была многолетняя привычка прихватывать его из дому.

– Петр Семенович, что, если и впрямь поговорим о деле, отвлечемся от дурных мыслей?
– предложила Январева.
– Это вы - автор последней рекламы?

– А что, не нравится? Хотелось сделать что-нибудь посовременнее.

– Мда, оно, конечно, звучит глобально: "Торговая Вселенная". Но не слишком ли?

Раздался тихий смех Коли Петушкова.