Тот отмер, глянул на старшего брата.

— Если, хоть одна свинья здесь скажет, что я не могу курить, я встану и уйду, — резко заявила я.

Вебер сделал короткий жест рукой в мою сторону. Его брат сразу же протянул мне мою сигарету и чиркнул спичкой.

— Дальше, не интересно. Я думаю, что ты сам знаешь, когда убил меня в третий раз. Вернее, как всегда, вы оба. Один насиловал, другой смотрел и ничего не сделал. Я пережила это. Вдруг эта беременность. Задержка. Никогда этого не было со мной. Врач сказал, что это редкость для меня. Снова невозможное чудо. Я знала точно — этот ребенок твой. Вебер. Насилие сделало чудо. Я не знала, что мне делать. Оставить невозможно. Убить — туда же. Паника накрыла меня. Я, без дураков, была на краю. Спасибо, что приехали вместе с Бергом и увезли меня из отцовского дома. Свои мысли на подоконнике пятого этажа я не скоро забуду. Вам зачтется это на небесах, хотя я в них не верю. Вот такая смешная история, Веберы. Так, красивые мои, пора разбегаться. У вас сегодня длинный трудный день. У меня тоже есть чем заняться. Если есть желание снять общий напряг, то я не против. Минут двадцать у нас есть, — рассмеялась я. Смотрела на их хмурые физиономии с холодным удовольствием.

— Я не готов, — проговорил Вебер своим мыслям. Сжал голову руками и смотрел на меня невидящими глазами.

— Эй, господин полковник! Я уже чужая невеста. Ты ничего не изменишь. В отличие от вас, ребята, я выполняю свои обещания. И своих не предаю, — понимая, что после произнесенного, секс ни с одним из этих красавцев мне точно не светит, я ушла одеваться.

Вебер стоял, скрестив руки на груди, закрывал собой входную дверь. Я вспомнила его отца. Похож он был на него абсолютно, только двадцатью годами моложе. Внезапно меня осенило.

— Я никогда не слышала о вашей матери. Где она?

Он скривился, как от кислого.

— Живёт в Штатах уже десять лет.

— Замужем?

— Да.

— Счастлива?

— Понятия не имею. Послушай, какое дурацкое у тебя имя. Никогда мне не нравилось, — он смотрел на меня в упор светлыми глазами.

— Мне пора. Отойди, — улыбнулась я. Подошла к нему. Хотела погладить по щеке. Он жестко, почти грубо отвёл мою руку.

— Кто он?

— Кто? — я улыбалась.

— Мужчина, с которым ты помолвлена.

— Взрослый человек. Не бедный. Очень хорошо ко мне относится. Понимает, что я такое. Не ревнует. Веселый. Я удовлетворила твоё любопытство? — я очень хотела поцеловать эти злые тонкие губы.

— Меня переводят на крайний Север, — сказал Вебер.

— Брр. Ненавижу холод. Я еду в Израиль. Там тепло. Летом собираюсь в Латинскую Америку. Станешь министром обороны, звони. Сбегаем потрахаться в Кремлевский сортир, — я все-таки дотянулась до его губ. Не отвечал и не отворачивался. Как отец.

— Дай мне пройти, — сказала в гладко выбритую шею.

— Я не знал, что причинил тебе столько горя, — он оттаял наконец, обнял меня, прижал к себе.

— Забей. Какая теперь разница. Иди, сделай дело, — я высвободилась из его рук. Свобода была за приоткрытой дверью. Ждала. — Приглядывай за собой, Вебер. Будь счастлив.

Я выбралась за дверь. Не стала оглядываться. Хватит.

Похороны прошли на удивление легко и спокойно. Собрались два десятка планетарно известных антикваров. Пара вдов из этой же компании. Пришли два известных музейщика государственного значения. Имперский и местный. Остальная семья чернела трауром отдельно. Молча не одобряла. Меня и традиционный обряд. Я стояла в дорогом трауре от любимых мной и Венечкой ДГ. Делала все, что нужно. Раввин вовремя подсказывал. Венечку зарыли в землю. Так, как принято здесь, в чужом, жарком краю. Потом, по русской православной традиции поехали поминать в ресторан. Я выбрала тот, где мы бывали с ним. Сенсация о его женитьбе на мне давно перестала тревожить этот весьма замкнутый круг. Израильская родня готовилась к судам. Все, что он оставил мне в завещании, оспаривалось.

— Приготовься к пожизненным судам, золотце. Не уступай! Не заставляй меня ворочаться в гробу. По православной традиции, — улыбался он в израильской клинике.

Худой. Тень самого себя. Я купила ему красную вязанную шапочку на голову. Как у Кусто. Густые кудри антиквара осыпались от бесконечных химий.

— Прости, что обманул тебя, милая. Разве ты пошла бы за меня, если бы признался?

— Никогда! — честно отвечала я, держа его исхудалую руку. Не ревела. Нечем. Слезы закончились еще два месяца назад.

— Ты принесла мне столько радости и удовольствия в последние два года! — смеялся беззвучно Венечка. Я гладила сухую, горячую от нескончаемой температуры кожу дорогого лица.

— Эти дураки, мои сыновья со своими коровами жёнами только дни считали, когда я умру. Даже внуков не привозили. Пусть теперь вешаются на лифчиках. Все, что в Империи — твоё. Оспорить эти активы невозможно. С еврейской роднёй сложнее. Найми человечка толкового и все получится. Боря Гандель тебе поможет. Не сдавайся и не позволяй управлять собой. Все получится. Рано или поздно. Так или иначе. И не вздумай спать с Борей! У него слабое сердце, загонишь сластолюбца в могилу.

Я вспоминала, плакала. Юлька целовала меня везде.

Я не хотела встречаться ни с какими мужчинами. Сидела в этом пафосном борделе со вчерашнего вечера. Из аэропорта приехала прямо сюда. Шива (первая неделя траура) подходила к концу.

— Только не рассказывай девочкам свою историю, — попросила меня подруга почти сразу после первых приветствий. — Эти дуры верят всяким сказкам. А узнав про тебя, совсем соображать перестанут. Решат, что принцы существуют на самом деле. Не рассказывай, ладно?