Я – батискаф свободы

Разножанровый охват темы свободы и личности, характерный для этой книги, многогранно отражает окружающий мир с присущим автору чувством оптимизма, драматизма и юмора. Лирическое «Я» автора – его батискаф свободы – пытается вырваться из глубин подсознания, преодолеть социальные и космологические пределы...

Лодку в слепом океане – бросает дитяти во чреве,

В молниях жгучих вцепился в соломинку он пуповины…

Дай ему выплыть, о, Отче, на солнечный берег…

В яростном свете, в волненьях судьбы и течений отныне

К ветхой галере, бунтующий узник, прикован невинно…

К звездному чреву простертые руки в молитве…

Кто меня бросил – зачем? – в эту адскую бурю?!.

Кем я был д о?.. И что меня ждет, имярек, за пределом?..

…Дай ему выплыть, о, Отче, на солнечный берег…

Мой взгляд упирается в горизонт, затем упирается в облака, в звезду упирается — тесно мне как скучно родиться и кончиться здесь Я маленький батискаф свободы я опускаюсь на дно сознания на поверхности кругами расходятся шумы д н о р а з б е г а е т с я меркнет свет Я маленький батискаф свободы увязший во тьме как выразить…  хрипами? жестами? дрожью? Все поздно. Питекантропу возможно… Я убил его на рассвете Он был предводителем шайки (я чьим-то спасителем) В страхе я кромсал его большое тело но все ломалось с омерзением и горечью  я добивал его дамскими ножницами (кем-то подсунутыми с тонкой улыбкой) И понял непоправимое:  лучше быть им Я влез в его тело ожидая его боли боли как прощения Но он уже превратился в памятник Я батискаф свободы Я несусь вверх, к свету где кругами расходится музыка — я, батискаф Знамя тут не причем,  я бы выбрал его голубое… Только дали не могут без дани – крови волхвов. В этих далях земных  ощущаю я родство простое с окруженным волком… Саблезу-у-бые!..  все прощено вам стократно, ваши боли слагаются в боли мои — И как раненный зверь в окружении краски закатной, душа в небо уходит зализывать раны свои… И в студеном огне охладив обожженные лады, вдруг пронзившись тоской, побледнеть, поспешить по делам… И искать обреченно в замутненных судьбах и взглядах чистоты, чистоты… – словно в Каине клятый Адам. …И прожит день счастливо и не зря… В прихожей чьей-то поднял я глаза. И поразился: столько было боли, и муки, заостренной и немой… — Как будто я подглядывал другого… Я отступил в смятеньи: Бог с тобой… Я опять туда уеду и закончу этот спор. Незахватанное небо смотрит в олово озер. Жили там свободным братством. Синь небесная – истец. По наитью – без коварства — неподкупленных сердец. Если кто-то занеможил, мысль паучую тая — мы вели его под стражей в призакатные поля… Там в зачатии начала, в затухающем огне скрыто нечто, что печалит нас, живущих на земле… Что в сравненьи наше злато с первозданною зарей? Сердце, сердце! что за плата между небом и тобой?.. Я однажды провинился, приговор их был суров: заточить меня в темницы золоченых городов. Так живу, не зря, ей-Богу, но в ненастье, как в бреду, той закатною дорогой в одиночестве бреду… Дни уходящие, дни… Зовы рассветов сквозь занавес ночи, ночи далекой, полярной, холодной. Всполохи света лишь память о солнце, всполохи пепла в висках как возмездье, как очищенье и зовы рассвета… Долго ли ночь продолжается эта?.. Дни уходящие, дни… Долго ли звезды холодной пустыни будут в колодец заглядывать синий?.. Черный колодец… Бездонна ль водица? Бьют ли ключи? Еще можно напиться? Дни уходящие, дни… Мимо окон вверх летело… Что такое?.. Не успел… А в душе чего-то… пело… Что за штука?.. Проглядел… Недовидел сноведенье, недопонял.., недознал… Получил стихотворенье о неведеньи зеркал. Глубоки они безмерно и слепые как стена. Только сила притяженья зазеркалия сильна… Так – в неведеньи-дурмане, недовидя – не дойдя, постигаем пониманье быта – недобытия… Ни капли зря — у дождя. Лес открыт без молитв. Мы промокли насквозь — врозь, словно рыбы скользя. В старый дом ворвались – живы! Огляделись – чужие… В общности тревожной, Пустоте нет ни слов, ни жестов, ни отчаянья — гулкое бездонное качанье… День сторонний. Муха на стекле. Оглушающе ее жужжанье лета отлетевшего,  скользит в мерном сне, не зная заклинанья. Вот и муха. Нет в природе слов. Белое шуршание ветров — сто страниц забытой нами книги, где дождинки – знаки, а не миги… …что-то пишут на моем стекле.. Вот и конец… Обрываются нити… В рамке оконной день неумытый. Чайник и стол очертаньем гротеска. Ты не встаешь, на глазах занавески. Время тягучее тянет назад — не задохнуться бы… Нити летят дальним обрывом, радостным свистом… Крепче обняться! или забыться… Сумасшедший, ледяной полет… Ничему уже не повториться! День как белый парус накренится — унесет меня за поворот. Фотографии расставлю в доме — корабле, несущемся – куда?.. Подобью карниз – прямее, вроде. В ночь уйду,  как в землю провода… И дойду до крайнего причала, дальше – море – светлая тоска… Ничего уже не повстречаю, только скрипнет старая доска… Сумасшедший, сладостный полет! Ничему уже не повториться… Ночь как белый парус накренится — унесет меня за поворот…