— Со мной все в порядке. В полном порядке.

Я бы жизнь за него отдал, после всего, что он для меня сделал, как учитель и как человек. Но сейчас мне хотелось, чтобы меня оставили в покое. Даже от искреннего участия становилось только хуже, как неизлечимо больному от сочувственных взглядов окружающих его здоровых людей.

— Извини, что лезу не в свое дело, я просто волнуюсь за тебя — потерянно сказал он. Выражение лица у него стало совсем беспомощным и виноватым. Мне тут же стало стыдно. Карандаш меньше, чем кто-либо заслуживал, чтобы я срывался на нем. Забывшись, прикусил в досаде губу, и почувствовал, как лопнула тонкая молодая кожица и ранка так некстати закровоточила. Быстро стер кровь рукой, чтобы Карандаш не заметил, и пробормотал:

— Простите, я не хотел грубить.

Он глубоко вздохнул, достал из карман своего пиджака чистый носовой платок, протянул его мне. Потом сказал немного надтреснутым голосом:

— Ты напрасно скрываешь, кто это сделал. Это ведь кто-то из ваших? Верно? А если они снова, если это повторится… Вот скажи, что мне теперь делать с тобой? Как быть? Может, ты все-таки поживешь у меня? Так будет спокойней. Я поговорю с вашим директором. Мне кажется, он не будет возражать. Ты нисколько не стеснишь меня. Я буду только рад.

— Нет, спасибо. Не нужно. Нет, в самом деле, не нужно… Все нормально уже. Ничего такого не будет больше. Ничего …

Сказал и внезапно отчетливо, с пронзительной остротой осознал, что действительно не будет больше ничего у нас с Птицей. Ни сейчас, ни потом. И так стало от этого плохо, хоть плачь.

— Я пойду, — сказал я Карандашу, чтобы своим унылым видом не терзать ему душу. Захотелось побыть одному, чтобы наедине без посторонних глаз немного пережить эту пронзившую меня мысль. Как-то примириться с ней, чтобы она перестала так нестерпимо саднить внутри. Он грустно кивнул:

— Если надумаешь, имей в виду, предложение остается в силе, в любое время.

Он и раньше не раз предлагал мне это, но я неизменно отказывался. Не потому, что не хотел. Очень хотел, но не мог. Жена умерла у Карандаша несколько лет назад, дети выросли и разлетелись по другим городам, изредка наезжая к нему большой и шумной толпой. В такие дни Карандаш расцветал, глаза его начинали блестеть, и он часто раскатисто смеялся, рассказывая какие-нибудь забавные истории из жизни своих детей и внуков. Он их очень любил. И они его тоже. И поэтому старались оградить от возможных неприятностей и неосторожных поступков. Карандаш однажды познакомил меня со старшим сыном в один из его приездов. Тот довольно интересно рассказывал о своей работе юриста в каком-то крупном банке. А его пятилетняя дочка, симпатичная голубоглазая малышка с золотыми кудряшками негустых легких волос, в ярко-розовой кофточке, похожая на цветочный бутон, в это время пыталась поведать дедушке, как понравилось Лялечке, ее кукле, ехать в машине. Этот нежный лепет занимал Карандаша даже больше, чем будни банковских клерков. Но он умудрялся внимательно слушать их обоих, ласково поглаживая внучку по голове и кивая сыну, который был очень похож на него, молодая копия. Только взгляд был более жестким, оценивающим, и губы часто кривились в едкой пренебрежительной усмешке.

Карандаш звал сына Басик. Это было, как я понял, такое домашнее, детское прозвище. Басику это страшно не нравилось. Он недовольно морщился и тянул: «Перестань, отец! Когда уж ты его забудешь!» Наверное, привык чувствовать себя солидным важным человеком, которого все называют только по имени-отчеству, так что и дома, с отцом, не мог расслабиться. Интересно, подумал я тогда, а у меня было какое-нибудь домашнее имя или прозвище. Такое же ласковое и смешное, детское, от которого также веяло бы теплом и любовью. Может, даже и было. Но я ничего такого не помнил, а узнать было не у кого.

Мы очень хорошо сидели в уютной домашней обстановке. Приглушенный свет торшера, мягкие кресла, неспешное журчание голосов, прерываемое смехом, возня малышки со своей куклой на пестром коврике, эта приятная атмосфера расслабляла и успокаивала. Взрослые дегустировали коньяк, потягивая густую золотисто-коричневую жидкость из больших пузатых фужеров. Мы с девочкой довольствовались соком, заедая его маленькими бутербродами со всякой экзотикой: какими-то особенно дорогими сортами колбасы и сыра, бледными хрустящими креветками под крошечными дольками лимона, мякотью авокадо, перетертой с зеленью, чем-то еще совсем уж редкостным, что я не мог определить, а спрашивать постеснялся. Это был такой своеобразный привет от жены Басика. Она не смогла в этот раз приехать, сказал он, занималась подготовкой к показу, работала в каком-то модельном агентстве и сильно уставала. Мне показалось, что Карандаш не очень расстроился.

Большие антикварные часы, предмет особой гордости Карандаша, мелодично пробили восемь раз, пора было возвращаться в интернат. Я стал прощаться, и его сын вызвался проводить меня. Мы вышли на улицу. Стояла глубокая осень, было темно, промозгло и слякотно. Сыпал мелкий противный дождь вперемешку с колючей снежной крупой. Он не стал тянуть. Наверное, работа в банке приучила его сразу четко вводить клиента в курс дела. Да и погода не располагала к долгим прогулкам и задушевным беседам.

— Если рассчитываешь, что отец тебя усыновит, — начал он резким раздраженным тоном. — А у старика есть такие планы. Хотя, я думаю, ты более, чем в курсе (Я не был в курсе, но это не важно). Так вот, забудь. Вы интернатские народ ушлый, вас только пусти в дом. А у него чересчур мягкий характер. Сто раз ему говорил: тебя любой проходимец облапошит, а ты же ему еще и спасибо скажешь. Поэтому имей в виду: если он тебе даже предложит такой вариант — ты откажешься. Это без вариантов. Иначе я подниму вопрос о его дееспособности и передачи под опеку. К тому же и квартира у него в долевой собственности, так что не думай, что тебе может такой кусок перепасть. Я все понятно изложил?

— Да, — сказал я, совершенно оглушенный его внезапным напором и резким категоричным тоном. — Более чем…

— А так, конечно, — продолжил он, смягчившись. — В гости заглядывай (спасибо, разрешил!). И старик не так за нами скучать будет. И вот еще что, отцу о нашем разговоре (это был монолог, но это тоже было не важно), разумеется, ни слова. Ну, сам должен понимать, не маленький.

Да, я понял. Он словно отхлестал меня по щекам. За то, что я хотел, как он думал, влезть в их тесный круг. Пытаясь облапошить, втирался «старику» в доверие, чтобы урвать кусок их семейного пирога. Было обидно, очень. Эта обида жгла меня несколько дней. Но потом я подумал, что не могу его винить, не должен. Это был его отец, и он волновался за него. Имел на это право. А я был для них никто. Более, чем никто. И потом, неизвестно, как бы я повел себя на его месте. Ведь, никогда нельзя быть совершенно уверенным в том, как ты поступишь в какой-то ситуации, пока не окажешься в ней. Я знаю, есть люди, которые говорят «я никогда так не сделаю, не скажу» или «я всегда», но это просто слова и ничего более. Ведь, для того, чтобы утверждать подобное нужно либо познать самого себя до самого дна, либо пройти через все возможные испытания. Что, в общем, одно и то же. Поэтому большей частью люди просто врут, в том числе и самим себе.