Словно капля воздуха приземлилась на нее странная нежность стругелей, окутывая всю нежность и пространство своим волшебным звуком. “Завали”,– сразу бросила она на Боту свой оклик, и та не второпях указала ей путь к волшебному мастеру, что также не понаслышке был знаком с купцом Варфоломеем.

Спешной походкой направилась она в незнакомый ей мир, начинания и окончания никак не приходили ей в голову, словно Лекарь ставил ей диагноз неразборчивым, но очень приятным по тембру и ритму голосом. Со слегка наклоненной от величины рамки мастеркую зашел понурого вида старичок, и вслед за ним, словно молния в ясный день, ворвалась она, во всеуслышание Зарева.

Гимналай не отвлекаясь от работы все также клепал новую партию карандашей. “Можно мне с собой”,– только и успел сказать старичок, как навзничь рухнул на пол. Гимналай спохватился, начал быстро Лекарю писать, а вдруг успеет, крутилось у него в голове, – конечно успеет,– подхватила его мысли Зарева и затихла, как отголосок камня брошенного в воду.

Лекарь: Успел.

Старичок: Успех.

Гимналай: Кого.

Старичок: У-у-у-у.

Лекарь: Отравление.

Зарева: Где.

Приподняв её маску, Гимналай просто не мог отвести взгляда. Как многоликая луна блестели ее приподнятые виски, словно ортодоксальный, ни на минуту не оставляющий монолог прошелся по ее щекам, и озаряя всех своим сиянием и блеском, она потеряла сознание; оставшись при этом стоять на ногах. Гимналай спохватившись, приобнял ее за талию и осторожно усадил на стоявший неподалеку фонтан, оттуда и произошла легенда о происхождении рода Заревы.

В далекие по тем временам годы, в пустыне Гонджубеев, мирно и бесхлопотно проживало сообщество Ганджей. Занимались они ремеслом и всякими причудами, неохотно связывающих их с этим миром и миром предполагаемых заказчиков. Надежные они создавали из песка и камней, слегка вздобренных слезами матерей просеивающих тот песок, ради выделения так драгоценных для Строителей камней. Редкими гостями были в той обитиле иноходцы из мира вседозволенности и жеманства.

В один из дней простолюдин Цал вышел прогуляться до соседнего пристанища, как вдруг его окликнул незнакомый, отстранненый голос: ”А-а-а-а”. Цал не разбирая пути помчался прочь от столь раздирающего его слух эха. Первая капля живительной, чуть сладковатой жидкости, скатилась по его личине, обнажая доступ к сокрытым истинам его души; приняв все это, прозорливый Цал начал часто бродить по той улице, собирая день за днем все новые и новые капли сущности, как назвал он их. И вот скопилось этой жидкости на целый фонтан, и пришел Цал к правителю и заявил во всеуслышание это владыке, и только так знакомое “А-а-а-а” разнеслось по всей округе.

Зарева: Я шла.

Гимналай: Стоя.

Зарева: Здесь.

Гимналай: Стоя.

Так и познакомились будущие ведущие всей сведующей поросли, задолго до появления самого Крохса. Имя ему дали сокращенное, ведь ни Гимналай, ни Зарева не могли тратить время на пустые разговоры. В те далекие времена шум стремился преодолеть даже столь маленькое и незначительное проявление любви и честности, что томились в сердцах жестянщика и продажницы.

Крохс из Гизы с легкостью делал первые шаги под звуки ревущей жести, словно опытный полиглот воспринимал и обрабатывал все эти скалообразные позывы обрушения, время шло и он научился воспринимать их невербально, слегка подмигивая руками этому неведомому всевластителю. Минули годы, он подрос и понял, что ему подвластен путь, который устилила ему гендерная идентичность с самого рождения и до минут отстила.

Место для самореализации он выбрал не сразу, много пропутешествовать пришлось ему, чтобы найти именно ту ложбину, с которой путь разума найдет единение с самой природой естества. Сопровождали его верные спутники – Бузи и Ран, с детства знакомые ему артисты-трубодуры; “Зацепи и так пойдет.”– было их любимой приманкой для страждущего зрелищ.

С начала их пути пересеклись и закинули столь молодых припассеров в непроходимые леса и гущи цветущих садов Пирдаимиры. С неопытностью чуть обрусевших охотников, принялись товарищи искать знакомые лица, но находили лишь ответ на свой вопрос. Но в один прекрасный день встретился им Старина Куляк,-“ кто такие кто идет”,– сразу спросил он у небес. Небеса же невероятной радугой улыбнулись старику, обнажая все тайные заповеди, что как тяжелый груз носили с собой, понимая что тащить им их еще долго. Не влюбиться в эту красоту было просто невозможно, ребята не понимая себя начали искать все заготовленные снадобья от беспутства Старины, но все их поиски приводили их в еще большее безрассудство. Оставить это место было решено стремительно, как уходят облака, также и Крохс с сотоварищами покинули его.

Дальше их ожидали стремления Глукавого, что много лет восседал на пристоле сотворенном ему самой Накыдкой, искустницей известной всему сущному и насущному, и получающей послания близко и далеко лежащие. При дворе странникам показалось не странно поведение единотворца: сжечь череду пламенных колод, заколоть посланника своим невразумительно огромным частом, притвориться загорелым обитателем пламенной земли, что распростерлась в их всесведующих глазах. Вкусно покушать им не удалось, ведь на закуску предлагались огромные бивни куранок, сотворенных из самого таза владыки, а до десерта дело обычно не доходило, придворные шмяки могли изготовить только плодотворные, но такие неполезные для здоровья одинаково также полезные для тела и души, грибовые суги. Долго задерживаться при том дворе было небезопасно, и ребята неспешным шагом покинули мастера Глука и его породных.

Что могло их дальше ожидать не мог представить никто, представилась их глазам разноцветная палитра Нагишотов, не маленькой очень вразумительной толпы почитателей Наги без Нажи, древнего искусства врачевания и прочитания. Словно неведомые призраки блуждали они толпами сквозь толпу, останавливаясь для прочитания и двигаясь дальше по велению главного искусствоведа по дорожке Заметей, незатейливых служанок самой природы. Задержались ребята ненадолго и в этом пристанище, чтобы выложить свой путь искренностью и властительностью подвластной только их природе пробуждения.

Много единиц времени и пространства преодолели они, прежде чем оказаться на вершине того, без чего не зазвучит “Олаха” их мелодичного слуха и голоса.

Заги: Миктон на ататаракционе.

Самри: Он тоже.

Рики: Кто.

Самри: Не знаю.

Кима: Издалека.

Заги: Переводи.

Самри: По первым.

Рики: Где.

Кима: Почти.

Самри: Можно.

Рики: Можно.

Заги: Сосредоточенно.

Кима: Сильно.

Миктон: Больно.

И юные зрители стали проникать столь дивным представлением, что захватывало их в свои незримые сети. Вздымались апстилаты, небольшие канатоходцы выдувающие на ходу маленьких растущих лошадок на которых сверху напрыгивали воздушные резины; то там то здесь, мелькали янеоны, яркие моргающие потомки бананов, что как вершина горы, скатывалась к подножию вод и обмывающих своими брызгами всех любителей банана; выбегали и прятались в самих себя ацетки, прибегающие и расслабляющие всех на своем пути дивным ароматом незаменимой ауры-незапечатленной; выходили дободоны, ремесленники невиданной силы и отваги, что одним своим касанием могли превратить площадку в невиданных размеров летающую тарелку со зрителями-пассажирами на борту.