Ему на все наплевать, и он громко хихикал, а на его голос сходились люди.

– Добрый вам вечер, кого не видел! – сказал Иван Иваныч, приветствуя собравшихся.

– Выходи, Полковник, выходи, пропойца несчастный, – монотонным голосом повторял Прокопьич, размеренно толкая дверь.

В этот момент дверь по соседству открылась, и уборщица, которую ничем нельзя было удивить, возникла на пороге с возгласом: "Какой кошмар!" Продолжая соблюдать дистанцию, она попросила Иван Иваныча, которого уважала превыше остальных, снять с крана шланг и выключить воду.

– Ее мокрые руки совлекут нас в Аид, – пробормотал Иван Иваныч, уступая силе.

Из кабинки не подавали признаков жизни…

– Кто там? – спросила она громовым голосом.

– Полковник. Как заперся, вот уже минут десять ждем.

Под натиском швабры все вынуждены были отступить.

– А ну, живей выметайтесь, бездельники! Проходите, что тут смотреть, – торопила уборщица.

– Потому что защелка поддалась, и мы увидали, что Полковника больше нет, – заключил свой рассказ Вика. – Он удалился, разбив свое сердце.

– Я вполне принял бы это за чистую монету, Серов, не будь у меня других показаний. Вы признаете, что убили гражданина Салькова?

– Нет. И еще одну вещь прошу внести в протокол. Возле тела убитого находился головной убор, – добавил Вика. – Фуражка с офицерской кокардой, которую он носил в тот вечер. – Он принадлежал уважаемому родителю покойного.

– Да не было у него отца, – отрезал следователь. – В метрике прочерк.

– Понятно. Я могу быть свободен? – с достоинством спросил Вика.

– В соседнем кабинете дадите подписку о невыезде. Между нами, недолго вам гулять на свободе. Точнее один день. Новый участковый лично за вас просил, так что выпускаем под его ответственность.

– Благодарю за доверие.

– Костю своего благодарите. Он у вас романтик. До скорой встречи! Про стекло тоже подумайте, кто-то его разбил.

У подъезда Вику ждали товарищи. Когда он выразил желание, не пойти ли им куда-нибудь помянуть усопшего, его встретило гробовое молчание.

Капитан речфлота Иван Иваныч молчал, отвернувшись, он смахнул слезу золотым позументом на кителе.

– Выпустили тебя, парень?

– Признался, что ты убил? – не выдержала нетерпеливая и глупая Милка. – А почему выпустили?

– У них там перерыв на обед, пока отпустили на поруки, – коротко ответил Вика.

– Лет десять дадут, – сказал всезнающий Сорокин. – Если не найдут смягчающих обстоятельств. А их не найдут, это я вам гарантирую. Пойдем лучше выпьем. Заводи мотор.

Вика очень хотел выпить, но чувствовал, что не время. Ну конечно, Сорокин не обманет и поставит – но пить на его деньги последнее дело, его пиво, словно желчь.

– А Кости здесь нет? – спросил Вика.

– О чем ему с убийцей толковать? Ты нам расскажи, Виктор, про то, как колобродил спьяну и непременно в деталях, – ржал у него над ухом бывший участковый Сорокин, выгнанный с работы за взятки и за пьянство.

А незнакомый парень был и вовсе готов лопнуть от смеха.

Один только Полковник был серьезен – и можете себе представить, как трудно ему было сохранять пристойность при таких странных обстоятельствах. Он мечтал умереть на поле боя, но никто этого не знал, зато каждая в округе собака знала, что его убили по пьяному делу в туалете.

Вика подошел к своей машине и пнул по колесу. Что-то было не так. Шина ответила ему пружинистым отскоком, но колпак с колеса выпал и, звеня, покатился по асфальту. Все смотрели на него с ожиданием: а что дальше? Вика побежал за колпаком.

Раздался взрыв, и Вика осел на землю. В руках он сжимал ненужный теперь колпак, который спас ему жизнь.

– Мимо, – выдохнул он.

– Ты в порядке? – прозвучал голос Иван Иваныча.

Вика тряс головой и поводил плечами, судя по движению губ, он что-то говорил, но что он хотел сказать, осталось неизвестным.

Стоило посмотреть, как весело горела машина: сама собой открылась дверь, из которой никто не вышел. Казалось, вот-вот что-то произойдет.

– Неужели взорвали? – спросил Сорокин. – А я собирался на ней ехать.

– Террористы, товарищи, – сказал Вика.

– Ладно, – ответил Сорокин.

В террористов он поверить еще мог.

Вика сидел на железной оградке, идущей по периметру газона, который мог стать кладбищем, и держал в руках банку с пивом.

– Да я и сам не знаю, как это вышло, – говорил он. – Обидно до слез. Не потому что машины жалко, которую я любил, и вчера ей поставил запасное колесо, за которое еще не расплатился. Чепуха, конечно, мне оно почти даром досталось от Сорокина. Обидно вот что: никто не знает, за что меня хотели убить, и, боюсь, теперь никогда не узнает. Не знаем же мы вот до сих пор: кто убил Полковника?