Шрифт:
– Спускайтесь вниз, ваше сиятельство. Лечиться будем. Вам лечь надо, а платьице это золототканое – снять. Тяжел наряд, когда покой нужен.
– И мне платьице снять? – захихикала карлица.
– Цыц! Тебя и так вылечим, – злым шепотом сказал Алексей.
Карлица еще звонче захохотала.
– Какой же ты пригоженький!
– Помолчи, старая…
Но, видно, не обидное для себя, а что-то доброе услыхала синеглазая карлица в отрывистых этих словах, потому что перестала гугнить и хихикать, а подперла щеку маленьким кулачком и затихла, грустно глядя на Алексея.
– Пойдемте в спаленку, ваше сиятельство, – продолжал давать распоряжения Гаврила. – Да пусть принесут туда горячей и холодной воды.
Мосластая рука княгини цепко схватила колокольчик, зазвонила.
– Ванька, Санька, Шурка, Варька…
Вокруг трона столпилась дворня, появились обитые бархатом носилки. На них с величайшими предосторожностями, невообразимым гвалтом и даже потасовками между старухами-приживалками усадили княгиню и торжественно, словно царицу египетскую, повлекли из комнаты.
– Почему их сиятельство на носилках несут? – спросил Алексей шепотом карлицу.
– Ножки у них не ходят, – ответила та серьезно и печально.
Пока княгиню раздевали, укладывали на огромную кровать, Алексей стоял подле карлицы и обдумывал, как бы половчее спросить про князя. Аглая Назаровна ругалась, стонала, приживалки вопили на все лады, горничная разбила кувшин с водой, облила барский подол, за что тут же была награждена пощечиной. Ни секунды не медля, горничная передала этот подарок сенной девке, та вручила пощечину казачку…
«Вот дурной дом», – подумал Алексей и тихонько тронул карлицу за плечо.
– А почему у их сиятельства ножки больные?
– Отнялись, – с готовностью объяснила карлица. – Когда батюшку-князя десять лет назад подвели под розыск, с ними и приключилась эта беда. Наша барыня отчаянная, – продолжала она, словно гордясь парализованными ногами хозяйки. – Батюшку-князя посадили в арестантскую карету, а она, горлица, под ту карету и бросилась, чтоб остановить лошадей. Колеса по их ножкам и проехали. Очень она батюшку-князя любила.
– А где сейчас князь Черкасский? – поспешно, забыв о всякой предосторожности, спросил Алексей, испугавшись этого «любила», произнесенного в прошедшем времени.
– На своей половине, где ж ему быть, – ответила карлица, с любопытством глянув на юношу. – Только ты, милок, лишних вопросов не задавай. У нас этого не любят.
Княгиня наконец улеглась, затихла, передохнула от крика и наполнила легкие новой порцией воздуха.
– Прошка!
Карлица метнулась к изголовью. Гаврила кончил выгружать на стол банки, пузырьки и травы, потом оглянулся на помощника:
– Ну, Алексей Иваныч, – встретив укоризненный Алешин взгляд, он встряхнулся испуганно, – Алексашка!.. Приступим… – И засучил рукава.
18
– Лукьян Петрович! Сашенька воротился, живой!
Радость Друбарева и Марфы не поддавалась никакому описанию. Сашу обнимали, орошали слезами, робко упрекали в безответственности, а потом, ничего не объясняя, втолкнули в белую Марфину светлицу и плотно притворили двери.
На лежанке сидела молодая особа в русском платье: повойнике, зеленой епанче – и испуганно таращилась на Сашу, не произнося ни слова.
– Не узнаете, что ли? – пролепетала она наконец. – Я Лиза, камеристка Анастасии Павловны.
– Быть не может… – Саша дрогнувшей рукой пододвинул стул, сел, не спуская глаз с камеристки. – Ну?..
Лиза тотчас заплакала, но уже без горя, а больше по привычке.
– Уж как я к вам добиралась-то… Ужас, ужас! Заболела в дороге, в беспамятство впала. Люди помогли! А теперь кто я? Беглая!
Саша, не вникая в смысл этих воплей уже потому, что в них не было имени Анастасии, схватил Лизу за плечо и стал трясти ее, приговаривая:
– Барышня твоя жива? Да перестань реветь! Анастасия жива?
– Они мне вольную хотели дать, да где уж… – твердила Лиза. – А чья я теперь?
Потом она словно опомнилась, выпростала плечо из Сашиной руки.
– Да живы они. Что им сделается-то? Отвернитесь…
Она распахнула епанчу, запустила пальцы за лиф и вытащила мелко сложенную записку.
– Вот.
«Голубчик мой, Саша! Не хотела навлекать на тебя беду, да, видно, судьба моя такова – нести близким моим печаль. А ты близкий, верь слову. Встречу нашу на болотах никогда не забуду. Но знай: тебе угрожает страшная опасность, какая – у Лизы спроси. Береги себя, а то некому будет по мне в России плакать. А в католички не пойду. Буду жить в вере истинной, а там что Господь даст. А.».