Поезд уже давно стоял у перрона и был набит людьми. В сами вагоны соваться и не стоило, предстояло ехать в тамбуре. Мы прошли вдоль всего поезда в поисках более-менее пустого тамбура, убедились, что таковых не существует, и вернулись обратно. Примерно в третьем с начала поезда вагоне мы нашли тамбур, где ещё можно было встать, и разместились в нем. Я снял шмотник и прислонил его к двери, ведущей в соседний вагон. Сверху Краснопольский положил свой кейс, а Аленка поставила свой рюкзак на пол и села на него. Пока поезд ещё стоял, мимо открытой двери прошли знакомые люди - Кирилл Либерман и Дима Некрасов. Оба они происходили из 57 школы, а я с ними в прошлом учился на одном курсе в колледже. Я помахал им рукой, но они заглянули в вагон, наморщили носы и отправились дальше - наивные люди! Зато к нам влезли двое других кээспешников - какой-то белобрысый мэн в очках, и с ним весьма страхолюдная дама. Я их не знал, хотя их лица показались мне знакомыми - впрочем, ничего удивительного в этом нет. Не знаю, знал ли их Краснопольский. Наверное, знал, а то иначе почему они к нам примкнули? Из нас троих в общем-то по-лесному никто не выглядел. Они немедленно завели разговор о компьютерах. Нет в лесу ничего хуже, чем попасть в компанию программистов, ведущих профессиональный разговор. Остановить их практически невозможно, а слушать сил нет, потому что как можно слушать то, в чем понимаешь от силы третье слово, и что тебе совершенно неинтересно? А программистов в лесу чем дальше, тем больше. Говорят даже, что "КСП" - это "Клуб сионистов и программистов".

Сначала они говорили об игрушках, и это я ещё пытался слушать, но потом разговор перешел на специфические материи, на драйверы и винчестеры, на ассемблер и турбо-си, на сканеры и процессоры, и мне, едва знающему, чем XT отличается от AT, и не понимающему разницы между EGA и VGA, слушать это было уже невозможно.

Поезд, наконец, закрыл двери и поехал. Народу набилось ещё больше. Аленка как сидела на своем рюкзаке где-то внизу, отгороженная от меня моим шмотником и каким-то мужиком, так её было не видно и не слышно. Меня совсем прижали к моему станку, места, куда поставить ногу, уже почти не оставалось, и фактически я висел над шмотником, упираясь рукой в дверь. Тетки с огромными сумками непрерывно входили, выходили, толкались, проходили из вагона в тамбур, из тамбура в вагон, и черт знает ещё куда и зачем. Иногда кто-нибудь начинал ворчать по поводу нашего снаряжения; тогда Краснопольский, который и сам занимал очень много места, что-нибудь отвечал и провоцировал новый шквал нападок. Но этого-то ему и было надо; он умеет говорить так громко и звонко, что его было бы слышно даже в другом конце вагона метро, грохочущего в туннеле, и перекричать его никому не удавалось.

Ехали мы час с лишним. Наконец, показалась наша станция. Мы похватали свое барахло и высыпали наружу.

– Ну, мы здесь. А где Витька?
– спросил я, оглядывая платформу. В дальнем её конце виднелись какие-то фигуры, но они не пошевелились при нашем появлении.

– Стоит, наверное, где-нибудь на краю, - предположил Краснопольский.

Но тут я уже увидел Витьку - он шел навстречу нам. Как всегда, он позаботился о своей внешности: хайратник поверх мощной шевелюры, парадка, вся утыканная эмблемами и значками и с корнцангом, прицепленным к клапану кармана, намеренно драные джинсы, облепленные грязью кирзовые сапоги, и на шее - галстук-бабочка.

3.

Он с сугубо деловым, не выражающим ровно никаких эмоций, видом, подошел к нам, и прежде всего пожал руку Краснопольскому, оказавшемуся впереди.

– Здравствуй, - сказал Витька подчеркнуто вежливо и абсолютно бесстрастно. Он так всегда здоровался с людьми, от которых желал только одного - чтобы они немедленно провалились сквозь Землю и избавили его от своего общества.

– Витя, ты меня не будешь бить?
– спросил Краснопольский.

– Нет, - ответил Витька, немного смягчившись.

Тем временем подошли люди, ехавшие в соседнем вагоне. Они обсуждали какие-то свои дорожные приключения.

– И они-таки хотели нам доказать, что в электричке нельзя петь так громко!
– горячился Либерман.

Пока мы пожимали руки, Краснопольский сказал Витьке:

– Можно тебя на минутку?

Они отошли в сторону, и Краснопольский начал что-то говорить наверное, объяснял причины, по которым он отправился в лес. Или обещал не показываться Витьке на глаза, не отвлекать на себя внимание Аленки и вообще вести себя тихо. Через пару минут они кончили приватную беседу, и мы, наконец, двинулись в путь.

– Шварцман, ты почему у девушки рюкзак не взял?
– строго спросил у Витьки Либерман.

– Не дам я ему его, - отозвалась на это хозяйка рюкзака, то есть Аленка.
– Сама донесу.

Наверное, у неё имелись веские причины не доверять Витьке свой шмотник. Она, Витька и я шли немного впереди, а остальные держались сзади.

– Сколько у тебя компонента?
– тихо спросил Витька, чтобы другие не слышали.

– Пузырь, бутылка портвейна, и два сушняка. В общем, немного, ответил я.

– Ничего себе немного, - сказал Витька.
– Этого нам хватит, чтобы упиться.

– Не вижу причины, почему бы благородному дону... бр-р, свинье не напиться как благородный дон. А вообще я не собираюсь упиваться. Я как-то больше думаю других угощать.

– Разумно, - одобрил мою мысль он.
– Но только знаешь что? Водку спрячь и не открывай её ни в коем случае. У меня есть банка томатного сока, и мы сделаем "кровавую Мэри".

– А с кем ты стоишь?
– поинтересовался я.

Витька неопределенно пожал плечами.

– Вообще-то с Поленовым. Но он меня в последнее время все больше и больше достает, короче, я считаюсь стоящим на его костре, а палатку поставил в стороне, на одинаковом расстоянии от него и от "Восемнадцати".

Он любит махать руками, когда говорит, но я только сейчас обратил внимание на то, что он делает это чересчур энергично и понял, что он не без пользы для себя проводил сегодня время. И тут же до меня дошло, почему Аленка не захотела доверять ему свой рюкзак. У неё какой-то фантастический нюх на эти вещи. Я как-то позвонил ей, выпив перед этим всего один стакан сухого. И что же? Не успел я с ней поздороваться, она тут же спросила: "Юра, ты опять пьяный?"