Отвратительная баба! Про таких спрашивают, не где он её нашёл, а почему? За какие грехи? Вестимо, за достаток, который избыток. Хоть мальчик и хороший, и семья приличная, а Боженька всё одно человека, увядшего в злате, без наказания не оставит. Экономка соединила три пальца. Игор"eша, Игор"eша… Запустил ручонку в сундук с драгоценными каменьями и вытащил кусок кирпича. Ржавого, что пачкается. Угораздило же посередь чистого пути вляпаться в… Сонечку. Воля Господня, не иначе. Перекрестилась.

Сорняк ведь сколько ни поливай, не цветёт, не пахнет. Вот и София Михайловна рожать предпочитает единственно скандалы. Трудится исключительно во вред нервной системы. В первую очередь, Игорька. Придумала же, Гарольд! Помилуйте, святые. Перекрестилась трижды. И жалко её. И убить хочется. Не понять, чего больше. Бегает за людьми, как юродивая, подайте любви, отцедите внимания. Выслуживается ради возможности чувствовать себя ровней. Тем, кто подаёт да отцеживает, щелкает по носу: теперь ты за мной бегай. Для остальных устраивает приёмы. Собирает снисходительность, чтобы потом конвертировать её в, как только ей кажется, дружбу. Дал Христос денег, да вот не сказал, что счастье на них не купить. Экономка передумала освящать казённую форму крестным знамением. Вернулась к лавандовой шторе. Вычурный цвет! Расправила.

– Парит. Гарольд Васильевич, вы бы пиджак сняли.

Игорь оттянул воротник рубашки, неловкость не ослабила удушающий захват. Не то, что ему было жарко. Просто жаждалось содрать со спины кожу и запихнуть в хлебало кондиционеру. Огляделся.

– София Максимовна свой фирменный антрекот готовит. Вы знаете… Это часа на полтора. Как раз до прихода гостей. Может быть, чаю?

– Да, Юлиана, будьте так добры, – взглядом стелил по полу извинения. – Моего чаю, – покаялся вновь.

Юлия, чьё имя хозяйка принесла в жертву престижу, кивнула. Скупой жест, прорва понимания. Оставила еле зримый поклон и удалилась. Бедный Игорь Васильевич. Загодя напялил дурной богатый костюм, потому что Сонечка так велела. Бедный богатый Игор"eша. Однажды угодил в трясину провинциального очарования и теперь беден, несмотря на богатство. Удвоил капитал, обнищал счастьем. Жалко мальчишку. Для Юли он всегда мальчишка. А мальчиков надо защищать! За их счастье обязательно бороться, особенно когда точно знаешь, что счастье – это ты.

Стянутая бледным шифоном фигура застыла у столешницы. Не слышала ни кроткую поступь, ни подкрадывающийся аромат бергамота и груши. Взгляд утонул в куске мрамора. Белые прожилки целовались с красной мякотью. Проникновенно. Завораживающе. У влюблённых так не получается. Нет, им-то кажется, что они волшебны, но для свидетелей та магия мощнее рвотного.

Рука опустилась на ряд чёрных клавиш. Побежала, будто наверняка знала, что мелодия оживёт. Рукоятки трепетали. Пальцы неожиданно замерли на середине. Поймали момент. Прижали к ладони. Лезвие проглотило свет. Красовалось, как в последний раз. Острие не столь тщеславно: едва вся действительность сумела уместиться на клинке, оно ринулось к плоти. Кровь бросилась россыпью. Капли, точно и не были знакомы друг с другом, трусливо и одиночкой хватались за столешницу, запястье, за бледный шифон. Соня уронила голову.

– София Максимовна, – Юля старалась остаться верной беспристрастности, но её верхняя губа упорно ползла вверх, – вы бы переоделись.

– Я и так переоденусь, когда гости придут, – хозяйка закатила глаза: ох уж эта челядь. Не в состоянии отличить домашнее платье от того, за которое выложили чей-то годовой доход, дабы прожить в нём всего вечер.

– Как скажите, – экономке слишком мало хотелось умываться чужим раздражением: морщины не деньги, бывают лишними, просто первые в отличие от вторых избыточны уже на этапе мысли.

– Мясо я сама сделаю. Мне помощь не нужна, – Сонечка уставилась на раненый кусок.

– Я помню, – Юля прошла к шкафчику, достала кружку. – Гарольд Васильевич чай захотел.

– Боже, какое мещанство, – Соня качала головой, словно на кухне испачканная по бледный шифон говяжьей кровью стоит другая, а она сейчас в центре сцены увядшего в востребованности театра.

– С вашего позволения, – экономка включила чайник.

Едва дисплей выказал нужные цифры, нажала на кнопку «стоп». Перелила воду в кружку, бросила взгляд на Софию. Та, опершись о столешницу, нависла сжатым бюстом над будущим антрекотом. Будущим, коему не суждено свершиться.

Как хозяйка дома Сонечка знала, что в череде ресторанных блюд обязано быть её фирменное. Она так и говорила – моё фирменное. Поэтому на каждый приём готовила антрекот. Не говорила, почему именно. Но всем заранее объявляла: приходите к нам, будет мой фирменный антрекот. Гости приходили. Просто приходили. Совсем не ради. Но София Максимовна не изменяла себе как хозяйке. А Юля оставалась верной своему долгу домоправительницы, потому Сонечкин фирменный антрекот падал в мусорное ведро ортопедической стелькой, пережившей страшный пожар. Вопреки, может, благодаря статусу, что, если сравнивать, скорее отсутствует, у экономки не получалось поднести даже самым презираемым гостям труп с ожогами третьей степени.

Не дожидаясь, когда спина хозяйки разверзнется напополам, чтобы сквозь скользящие позвонки проорать: «пошла на хрен отсюда!», Юлиана откопала инициативу и убралась вон.

София Максимовна не отличалась прямой матерной агрессией. Уважение к людям, будь они хоть прислугой, не виновато. Причина в сакральном знании, коим с ней поделился модный журнал. Оказывается, нецензурная брань старит. Самое ужасное, натурально. Каждое слово равняется миллиметру носогубки. Ещё двум минусам в карму, но та сейчас решительно уходит из тренда. Не жаль. Про ругань цензурную издание умолчало, за этот огрех Сонечка держится крепко.