– Но почему бумаги… почему не опознание? – опять она за своё.

– Да нечего там опознавать, девушка! Там всё сгорело. Дотла. Только на двигателе и смогли номер прочитать. А так… ничего. Ни вещей, ни документов. Но машина ваша, правильно?

– Да. – выдавила Вера.

– Ездил на ней папа ваш?

– Да. А что?

– Просто я не хочу слушать ничего, вроде: «это какая-то ошибка», «этого не может быть», «он сейчас должен быть там-то». Сейчас приедет ваша родственница, и я вас отвезу. А дальше сами.

– Но это какая-то ошибка. – послушно повторила Вера то, что он не хотел слышать. – Этого не может быть. Он прекрасно водит машину.

Она наконец-то заплакала. Сползла по стене на пол, и зарыдала. Горько и отчаянно. Уткнувшись лицом в худые коленки. Как трудно видеть чужое горе. Едва ли не труднее, чем проживать своё. И каждый раз одинаково трудно.

– Простите. – в сердцах сказал Игорь. – Простите меня, я не хотел.

Вера и сейчас помнила, как ощущала маяту этого бедного участкового. Она была потеряна, раздавлена, но эту его муку запомнила на всю жизнь. Ему было действительно больно за неё. Вместе с ней. Он сочувствовал искренне. Но даже такой добрый и сочувствующий, он всё равно сказал ей то, страшное, чего бы она не хотела знать никогда. А потом всё было быстро, но как в тумане.

Поездка в какое-то невзрачное здание, подписание бумаг в комнате, полной озабоченных мужчин в гражданском.

Вернувшись домой, они с тётей Леной завешивали в квартире зеркала. Непонятно, для чего, но Лена сказала «надо».

С похорон Вера запомнила большой деревянный ящик. Закрытый гроб. В нём лежали останки её отца, но опознавать там было нечего. Так тоже бывает. Всё сгорело, опознавать нечего. Тем более, не на что смотреть. Так и зарыли в землю закрытый гроб.

А закончилось всё поминками, на которые Вера даже сама готовила еду. Никаких ресторанов. Квартира у них была большой, а друзей у отца было немного. Пришли коллеги с работы, была сама Вера, пара соседок, и тётя Лена с семьей.

А после всего Вера осталась одна в своей большой квартире. Отчаяние и безысходность камнями лежали на её плечах. Отчаяние на левом, безысходность – на правом. Или наоборот.

Чтобы не сойти с ума окончательно, не сломаться под тяжестью камней, Вера придумала вскрыть дверь в комнату, которая всю её жизнь была закрыта. Так сразу дверь не поддалась. Вера ковыряла замок отверткой, и ножом. Потом, подумав, обыскала всю квартиру в поиске ключей. Испробовав все лёгкие способы, взялась за топор. Ей не было жалко сломанного косяка. Как можно жалеть деревяшку, когда умер единственный родной человек? Дерево трещало, стонало, распадалось на щепки. Наконец поддалось, дверь открылась. В комнате было темно. Вера провозилась до вечера, и сама не заметила этого. Щёлкнув выключателем, она увидела совершенно пустую комнату. Голые стены с розовенькими обоями, да плотные бордовые шторы на окне. Что за черт? Почему тут пусто? Ведь она не могла сюда войти… никогда! Ни разу в жизни, сколько помнила себя. И что? Не пустую же комнату скрывал от неё отец? А что тогда? И где оно, это что-то? Вера прошлась по комнате с топором в руке. Никаких тайников, насколько она могла видеть. Ничего. Пустое помещение. Вере хотелось крушить. Взять топор, и разнести в щепки, в клочья… но что? Пустоту? Пустоте наплевать на её гнев. Пустоте вообще на всё наплевать. Пустота в комнате. Пустота в квартире, без отца дома стало пусто. Пустота в душе. В сердце. Навсегда.

– Вера, да что происходит-то? Не пугай меня, я прошу!

Паша тряс её за плечо и смотрел испуганными кроличьими глазами. Интересно, сколько потребовалось времени, чтобы вспомнить столько всего. Мужчина… он успел уйти? Вера осмотрела зал. Человек, который спровоцировал в ней бурю воспоминаний, не спеша двигался в сторону выхода.

– Паша, ты справишься с вещами сам? У меня появилось дело. Но надолго я не задержусь.

– Какое дело? Ты что, сошла с ума? – поразился Павлик. – Мы же хотели по-быстрому поработать, а потом провести время вдвоем!

– Паша, вот поверь, сейчас вообще не до работы!

У Паши вытянулось лицо. Это было настолько не похоже на Веру, что он решительно не понимал, как быть. Ей некогда было сейчас быть деликатной, но Вера постаралась.

– Я тебе клянусь, что всё в порядке, и всё по плану. Я скоро подъеду в гостиницу. Просто сделай сейчас, как я прошу! Ну? Вот и отлично!

Вера стремглав бросилась к выходу из аэропорта. И с вещами, и с Пашей будет всё в порядке, она не сомневалась. Вера доверяла своему толковому помощнику. Да и не волновали её сейчас ни вещи, ни Паша. Ни даже чемодан от Луи Виттона. Главное, она успела выскочить из здания до того, как мужчина скрылся в неизвестном направлении. Он шёл к стоянке с машинами в несколько рядов. Вера оглянулась, и увидела у бордюра четыре машины-такси. Подбежала к первому, и шлепнулась на переднее сидение. Водитель дремал, и никого не трогал. Возможно, уже предвкушал завтрак и сладкий сон после долгой смены.

– Девушка, вы приезжая? Если вызовете машину – дешевле обойдется.

– Я приезжая из Москвы. И для меня сейчас на первом месте не цена. Вам что, не нужны деньги?

– Да почему… – протянул опешивший от такого напора таксист.

– Ну, тогда вот вам пятьсот рублей для начала. А вон человек, видите? Идет к стоянке?

– В сером пальто?

– Точно! Вот нам с вами нужно его не упустить.

– Да иди ты! – восхитился таксист, выруливая со стоянки. – И чтобы он не заметил, что за ним хвост?

– Безусловно. – Вера даже повеселела.

– Сделаем. Пристегнитесь.

Вера вспомнила свою московскую пристегнутую жизнь. Она вечно была пристегнута: к сидению в машине, к обязанностям на работе, к мужу и детям дома. Всё и всегда ровно, предсказуемо, пристегнуто. Никуда не отклониться. Кажется, она немного устала от этого…

– А можно не пристегиваться? Не люблю.

– Вы точно из Москвы? – пожал плечами водитель.

– А что? Не похоже? – усмехнулась Вера.

– Да у вас же там все помешаны на безопасности.