Ее целомудренная неподвижность показывает всем желающим, а также вовсе не желающим это знать, кто в действительности здесь хозяин, а посему волен делать все, что мне вздумается, а как бы вы хотели!… По крайней мере, таково положение вещей в этой части огромного Средиземного моря – в западном его фарватере, через который Атлантика несет свои свежие потоки в небесно-голубую купальню греков, латинян и финикийцев. В данный же момент мягкая прохлада этой гигантской соленой лужи заливает восторгом кучку избранных каторжников, которые освежаются в ней, производя шум целой колонии уток, усевшихся на болото.

Разумеется, оказаться на их месте хотели бы все каторжные команды, какие только существуют на территориях, подвластных вышепоименованному властелину. Но в утробу «Виолы» допускаются исключительно выдающиеся смутьяны. По чрезвычайно строгой иерархической шкале, принятой среди бандитов и портовой швали, ничто так не возвышает их человека, как принадлежность к Балеарским водам. Исключением, пожалуй, считаются венецианские галеры, где каторжников так отменно кормят, что многие готовы совершить убийство только ради того, чтобы на них попасть. Впрочем, также и на папские, заполненные беглыми каторжниками и содомитами, переутомленными чрезмерным сладострастием кардиналов или надорвавшимися в трудах на алтаре Венеры при понтификах, чаще необузданно похотливых, чем целомудренных и святых. Ибо в Риме всем известен обычай прятать фаворитов скончавшегося Папы на галерах «святого Петра»[7], по крайней мере, на время, достаточное для того, чтобы о них забыли. Но учитывая скорость, с какой один «Святой Петр» сменяет другого, не без помощи ядов, приговор никогда не превышает пяти лет, после которых упрятанный на галеры фаворит объявляется свободным человеком…

– Да, но они не имеют права купаться, – уточняет Франческо делла Ровере, перевернувшись на спину.

– И с них никогда не снимают кандалы! – добавляет его брат Гульермо.

– О, поистине ничто не сравнится с каторгой на нашей «Виоле»! – откашливаясь, подытоживает Алькандр, наглотавшийся воды.

Эти три итальянца были отданы в Испанию агентами папского престола в обмен на шестерых иудеев из Толедо.

– Ничто, кроме каторги на судах турецкого султана, – объявляет Гаратафас, тоскующий по роскоши Константинополя.

«Да хранит нас Господь от его любимца Барбароссы! – думает дон Альваро, который сквозь сон прислушивается к разговорам каторжников и вздрагивает при намеке на властелина морей, наводящего ужас на весь христианский мир. – Не спутал бы мне карты этот дерзкий бородач! У меня есть дела поважнее. Впрочем, где шляется этот чертов Кортес? Я жду его уже две недели…».

Однако опасения дона Альваро де Фигероа по поводу ужасного Барбароссы совершенно напрасны. Турецкий адмирал сейчас далеко на востоке – между Сардинией и Портовенере – и занят похищением нескольких итальянок для своего гарема. Этот факт глубоко огорчает генуэзского адмирала Андреа Дориа, недавно перешедшего в лагерь императора, после того как он годами одерживал над ним победы на стороне французов.

– Что и должно было случиться. Франциск I – слишком неаккуратный плательщик, – замечает Дамиан.

– Говорят, у него гнилой член! Мой бывший господин его исповедовал и… ну понял это по его жалкому виду! – посмеивается Алькандр.

Взаимные предательства, не прекращающиеся между королем Франции и императором, использующими для этого подставных военных, стали модной темой для разговоров, как, впрочем, и неприятный французский недуг – или итальянский, кто теперь разберет, – который прицепляется к мужскому члену крепче, чем «морское блюдце»[8] к скале, и поражает каждую десятую распутницу во всех борделях от Кадиса до Салоник.

– Не более гнилой, чем передний хвостик Барбароссы, – развивает тему Содимо. – Это болезнь сатаны. А он и есть сатана!

– Да? Не более, чем ваш Папа, который тебя продал сюда, скотина! – заводится Гаратафас.

– Заткнись, нечестивый пес! – вопит Алькандр.

Одной рукой турок погружает его голову в воду. В отместку Алькандр вцепляется под водой в его член.

– На помощь!

– На турка!

– Ну, хватит, им пора умолкнуть! – ворчит дон Альваро. – Амедео, вели всем подняться на борт, похоже, они достаточно освежились, мои голубчики!

Как лицемерие и интриги царят в высоких сферах, так глубоко внизу прячутся свои маленькие тайны и совершаются вероломные предательства. Окружающим в диковинку обычай капитана никогда не снимать сапоги, но не менее странно, что Николь Гомбер, необычайно толстый певчий Карла-Квинта, никогда не расстается с набедренной повязкой – куском грязного льна, который служит галерникам штанами. Даже в воде он стыдливо заботится о том, чтобы эта тряпка оставалась на месте, что приводит взрослых мужчин в мальчишеский восторг и располагает к сомнительным шуточкам. И уж эту-то тайну нахальные и скучающие от безделья каторжники непременно должны разоблачить.

Едва Николь берется руками за веревочную лестницу, чтобы втащить на борт свое жирное тело, подобное нагромождению спасательных кругов, ожидающий сзади Содимо срывает тряпку с его внушительных ягодиц. Но вместо хохота заговорщиков, ожидающих развязки грубого фарса, раздается вопль, в котором отвращение перемешано с ужасом. Ибо в том месте, где должны располагаться детородные органы, у бедняги оказываются безобразные шрамы. То есть, яички полностью отсутствуют, а в безволосом паху болтается подобие дождевого червя, более тщедушное, чем пипка ребенка.