Может быть, это уже профессиональная деформация – так думать и рассуждать, но это так. Дело всей жизни – внести свою малую лепту в сохранение традиции советского, российского воспитания. Сохранить идею нашей великой школы, саму школу и ее лучшие образовательные традиции.

Я обычный, самый посредственный человек в своем роде, но я причастен к этому делу, великому делу – созданию через спорт человеческой культуры, человеческой личности. А значит, я тоже частичка великого. И это меня вдохновляет. Наше дело – вслед за учителями и пророками до капли отдавать все свое существо идее человеческого блага и счастья. Не меньше, поверьте! В нашей культуре и в нашем менталитете только так, только по максимуму, только в масштабах вселенной, иначе нельзя, иначе вырождение. Дружба людей и народов; развитие силы человеческого духа, сердечной теплоты и доброго общения между людьми. Колледж, в котором трудился мастер, был кузницей таких учителей. Он создавал бренд «сделано в СССР».

Когда мастер ставил мне оценку, то произнес: «Зайди-ка ко мне после экзамена, по поводу поступления, я тебе дам кое-какие контакты». Я у него был любимчиком. И этим очень гордился.

– Хорошо, спасибо, – ответил я, зная уже твердо, что ни в какой Лесгафта я поступать не буду. Решение было принято. Но зайти был должен. Чтобы попрощаться со своим наставником и поблагодарить его за все, что он для меня сделал.

Когда вышел последний студент, выждав паузу, я зашел в аудиторию, из которой мой учитель никак не выходил. Он даже не посмотрел на меня. Его взгляд был направлен в окно. Я никогда его таким не видел. Это сейчас я знаю, что это был его последний экзамен в колледже, который он принимал у своих студентов. Он у меня своим видом вызвал тревогу, предчувствие.

– Александр Владимирович я не пойду в Лесгафта, – сообщил я ему, войдя в аудиторию, нарушив его молчаливую позу. – В общем, я решил уехать домой, в псковскую свою школу. А для этого мне не нужен теперь Лесгафта, хватит и техникума. Я не иду в Лесгафта. Меня там ждут. Есть место.

Зимой я проходил практику в своей родной сельской школе. За месяц работы успел всех школьников от мала до велика заразить волейболом. Пообещал деревенским ребятам и девчонкам, что получу летом диплом, и с осени откроем на базе школы волейбольную секцию. Меня ждали. И я с нетерпением рвался к ним. Эта маленькая родная школа, со спортзалом в размер волейбольной площадки, в котором я делал первые шаги и в котором я в первый раз взял волейбольный мяч. Маленькая школа с маленькими людьми теперь становилось моей маленькой жизнью и моей маленькой судьбой. Все большие надежды о великой судьбе моей были недавно разрушены и потеряны. Я смирился со своим маленьким предназначением. Но это чувство смирения перед своим положением почему-то начинало греть мое сердце, еще безотчетно и бессознательно. В этом смирении перед своей судьбой я снова стал обретать что-то большое, что-то уж совсем безграничное. Но пока я этого не понимал, а понимал только, уже уверенно, что хочу делать и поступать именно так. Теперь надо было сообщить Балашову и выслушать его мнение, для меня необходимое, но уже ничего не способное изменить. Я решил твердо. Я уезжаю в деревню, оставляя все свои перспективы большого города и большой мечты. Домой.

– Ну, если ты так решил твердо, то тебе действительно академия уже, может быть, и не нужна. Только если ты это решил твердо. Если ты чувствуешь, что прав, надо решаться и действовать, – сказал мастер, выслушав спокойно мою прощальную тираду, и даже не посмотрел в мою сторону. Ощущение было такое, что он говорил сам с собой. Как выяснилось позже, так и было. Он, как и я тогда, решился на что-то важное, что изменит и его судьбу навсегда.

Я думал, что этим сообщением его обижу, ведь он все четыре года твердил, что мне нужно обязательно учиться дальше, что у него есть в академии друг-преподаватель, с которым они вместе играли, ездили на сборы, и чего только там у них не было, все это он нам по кругу рассказывал каждый год и не по одному разу; и что он поможет мне с поступлением, и т. д. и т. п. А тут я заявляю, что в Лесгафта не иду. И говоря это, я чувствовал вину. Ведь он говорил, что надо вооружаться знаниями и сражаться за идею с новомодными течениями, которые заносили нам откуда-то со стороны Запада «современные» преподаватели, отказавшиеся от статуса «учить» и принявшие статус «предоставлять услугу». Столько раз я про все это слышал. А тут нате – «не хочу больше учиться, а хочу жениться…»

А он и не обиделся, а, наоборот, даже обрадовался и просветлел, услышав мое сообщение.

– Неважно, где ты будешь жить, – говорил он мне спокойным твердым тоном, – в Питере или в псковской глубинке. Будешь ли ты воспитывать интеллигентов или детдомовцев; больших спортсменов или деревенских пацанов – это неважно. Важно, чтобы ты любил что-то в этой жизни больше, чем себя самого. Нашел бы в жизни ценность и поставил ее выше мечты о мягком и теплом месте и понимал, что ты делаешь нечто большее, чем предоставляешь услугу.

Все, что он мне тогда сказал, я понимал внутренним ухом, но смысл еще не осознавал. Понял и осознал потом, когда уже сам стал учить детей и когда пришлось встать самому на защиту этого статуса – учить и воспитывать, а не оказывать услугу в нашем теперь реформированном или рафинированном, как угодно, на манер новомодных педагогических парадигм образовании.

– Главное, – продолжал мастер, – найти правильную ценность, понимаешь, поверить в нее, осознать, что ты имеешь право утверждать эту ценность в жизни. И, поверив в ее достоинство, добиваться своей цели до конца. Все! Надо отделять главное от второстепенного. Надо понять. И я хотел, чтобы и вы это поняли. Чтобы осознали: любовь, дружба, верность и преданность – это не приправа, которая подсыпается нами по настроению и вкусу. Понимаешь? И это не услуга. Я говорю про любовь, не только к женщине или детей к маме папе. Вообще ко всему! К волейболу тоже, к мячику, с которым ты играл ребенком. Даже к запаху спортивного зала. Все это любовь! Волейбол, думаешь, – это игра? Нет! Это твои руки, твое сердце, твоя сила, с помощью которой ты утверждаешь себя как человека в этом мире. Ценность заботы о другом человеке, заботы о культуре и своей стране – это самое великое, что у нас есть. Конечно, можно и дружбу, и преданность своему делу, и свои принципы пристроить к ценности теплого благополучия, к ценности «моя хата с краю». Можно! Но это делают те, кому это все недоступно в принципе. Кому это недоступно по существу своему, кто никогда не ощущал чувства собственного достоинства, а если и ощущал, то, в конце концов, трусливо все это предал, как Иуда Христа. И вроде все есть у некоторых, как у нашей новой директрисы, вон какая машина у нее, видел? Которая с порога вчера заявила, что мы теперь будем жить и развиваться в новой образовательной парадигме, современной. Мы теперь не учителя и преподаватели – мы теперь не учим, а предоставляем образовательную услугу. Слышал? Услугу. Вряд ли такое можно заявить, будучи счастливым человеком. Нет, так сказать можно только от внутренней пустоты. Это мне вчера наш новый директор сообщила. С лицом, знаешь, таким капризным и всем недовольным – самодовольным зато. – Сказав эти слова, он поморщился. – Вы, говорит, предоставляете образовательную услугу… – Балашов усмехнулся, произнеся эти слова. – А я ей сказал, что нет, дорогая моя, никаких услуг никому я не предоставлял и предоставлять не буду! – Нет, – продолжал Балашов, вдохнув глубоко и уже спокойно, как бы ставя точку в своем символе веры, обозначенном только что в моем присутствии, – любовь – это не антураж, верность, преданность и дружба – это не специи к жизни. Это не услуга! Это основание жизни! Фундамент! Камни, из которых все состоит у человека от первой до последней клетки. Вся жизнь стоит на этом. На этих смыслах. Абсолютно все! Вот, определись с этим. А когда определишься, тогда езжай куда хочешь. Везде ты будешь человеком – нужным и себе, и другим.

После этих слов он вдруг резко замолчал. Во всем виде его была видна усталость. Такое ощущение, будто все, что он сейчас сказал, он говорил самому себе. Словно исповедовал свою веру, свою жизненную позицию в момент важного выбора. Он как бы сам себе доказывал что-то, укреплял себя. Я тогда еще не знал, что теперь ему нет места в этом колледже. После стольких-то лет! Он увольнялся. Точнее, его уволили, освобождая место новым и модным, современным педагогам, оказывающим образовательные услуги. А учителя теперь не в моде. Они стали не нужны. И Балашов это понимал. И принял вызов.

После этой беседы я больше никогда с ним не говорил. Знаю, что он уволился. Я видел его в последний раз, когда направлялся по Старо-Невскому проспекту как раз за получением диплома, он шел по другой стороне: куда-то торопился. Увидел меня, кивнул и быстро стал удаляться в противоположную сторону, оставляя целый пласт своей жизни за спиной, оставляя все, чем жили его душа и сердце. Он уходил, а вместе с ним уходила эпоха великой советской школы. Эпоха уходила гордо, не оглядываясь. Уходила на казнь, к медленной жестокой смерти забвения и нищеты, ненужности этому миру. Сколько таких Балашовых, в один момент оказавшихся новому государству с новыми идеями и парадигмами просто ненужными. Сколько таких замучили в камерах хрущевских квартир: учителей, врачей, артистов, ветеранов всех войн. Забвение – самая страшная пытка. Забвение теми, ради которых ты отдал свою жизнь, – это ужасное явление, невыносимое.