Каждая орда имела строго определённую, отточенную тысячелетиями структуру. Во главе стоял главарь: князь, каган, хан, царь, король, атаман и так далее. Его титул соответствовал культурной принадлежности. У главаря был ближний круг – ближники. Их число в зависимости от мощи орды варьировалось от нескольких человек до нескольких десятков. Это была так называемая личная дружина.

Ближники делились на воев – боевиков и бояр – хозяйственников. В ближний круг главаря входили только проверенные и «в доску» свои, во многих случаях, повязанных кровавым родством или побратимством, очень древним ордынским институтом привязки людей друг к другу.

Побратимство – это братство по духу, значимое куда больше, чем родство по крови. Побратимами становились люди, прошедшие специальный обряд. В дохристианскую эпоху с совместным жертвованием собственной крови и вина.

На побратимов накладывались жёсткие обязательства. Например, побратим обязан был после смерти друга жениться на его жене и заботиться о его родителях и детях. Обязан был приходить на выручку всеми силами и средствами, даже без зова о помощи, если тот попадал в беду, например, в плен. И ещё много различных обязанностей по отношению друг к другу.

Удивительно, но этот обряд сохранился в казачестве до наших дней почти без изменений. Только освободили от необходимости брать в жёны вдову, да сам ритуал сделали бескровным.

У каждого доверенного ближника был свой круг. У воев – это атаманы казачьих орд, находившиеся в его подчинении. Атаманы были выборными лицами, а само основное тело княжеского войска – казаки, набирались из вольнонаёмных служак по договору и имели некоторую степень свободы: устраивает вознаграждение – служишь, не устраивает – разрываешь договор, идёшь к другому.

У бояр – свои подвластные люди, определяющие торговый оборот, аккумуляцию средств и логистику.

В общем случае приличная княжеская орда могла составлять несколько тысяч человек, а при объединении, и несколько десятков тысяч. Именно такая объединённая орда русинов под руководством Рюрика «застолбила» территорию разно племенных городов славян, меря и веси, скинув по ходу с доходного рэкета над Киевом орды Аскольда и Дира. И попробовали бы они вякнуть.

А то, что церковники через полтора столетия об этих делах красиво написали, пусть будет на их совести. Да по-другому они и написать бы не посмели.

«В стольном в городе во Киеве,

Что у ласкова сударь-князя Владимера

А и было пированье-почестной пир,

Было столованье-почестной стол.

Много на пиру было князей и бояр

И русских могучих богатырей…»

(Запретная былина «О женитьбе князя» из сборника Афанасьева)

Эх, раздайся столы, завалитесь лавки, прячься честной народ куда ни попадя, русины пир чествуют, столование. Хотя по мнению большинства сторонних наблюдателей этот процесс скорее всего назвали бы просто разнузданной пьянкой. Гуляют ордынцы всегда широко, с размахом и наотмашь со всего плеча, и кто вовремя не спрятался, сам виноват, прости Господи.

Душа русина изрядно захмелев теряет всяческие тормоза, становясь бескрайней как привольная степь, где горизонт в каждую сторону куда бы не посмотрел – край земли. Высотой она выше неба, окунаясь в звёзды. Глубиной, опускаясь ниже загробного мира. Русин без предрассудочных оков, что махом слетают во хмелю, становится вольным словно ветер, а ветру требуется простор, не знающее границ раздолье, оттого плескается его пьяная душа во все мыслимые и немыслимые пространства и упивается всеми чувствами одновременно и каждая пережитая из эмоций – запредельная.

Если весёлость попрёт, так зашкаливает, переваливая за любые края. Безудержный смех доводит до обмоченных штанов, до слёз в три ручья, до кишечного захвата в судороге. Животы с хохотальниками надрываются, Дыхалки не держа напряг, лопают. Не были бы здоровы как кони, то сами бы сдохли от подобного веселья.

А если тоска обнимет, то непременно безмерная, словно гнилая болотная трясина, засасывающая в своё нутро всё без разбора. И гребёт, погань, до чего дотянется, потеряв и попутав всякие берега. Трава от тоски русина жухнет, стелясь к земле. Цветы вянут, превращаясь в прогорклое сено. Птицы на лету крылья складывают и бьются камнями о землю, не выдерживая гнетущих эмоций. Даже лютый зверь, попавший под ту тоску, валится замертво, успев при этом досыта нареветься.

А если злость вскипятила кровь, то беспредельна злоба свирепого русина. Он становится злее сотни цепных псов вместе взятых. Ненавидит, так ненавидит по-настоящему, люто, больше собственной жизни. Тяжела рука русина, да легка на подъём. Пушинкой взмахнётся – молотом рушится. Озверевший русин во хмелю, если что ни так, всегда найдёт на ком злость сорвать, а если не найдёт на ком, так сорвёт на всём что под руку попало или до чего по пьяни дотянется: мебель, сарай, конюшня, да и дом завалит если приспичит.