бревенчатый запах хранит.

И шторятся окна завесой.

И чайная кружка дымит.

И яблоки спеют так пряно.

И луч по груди бороздит.

То жёлто, то бело, румяно

в глаза мои солнце глядит.

А ночью вдвоём со свечою

мы слушаем шорохи трав,

гадаем по шелесту, вою

деревья и зверя, и явь.

Жилище без троп и тропинок,

эдемов желанный шалаш,

гнездо из родимых пушинок.

И я его вверенный страж.

Назначен сюда за скитанья

гонявшей до пота судьбой.

Наградой за боли, исканья

мне стал этот дом и покой…

Смоленское море

В тумане чёрного дымле?нья

тела, как волны, в пене гильз.

И жемчуг глаз глядит в томленьи

на чаек, что стремятся вниз.

И ветер тину влас колышет,

зубов младые семена,

и щепки рук, и пики в жиже.

Не видно в море этом дна.

Великий штиль. И свет не ярок.

Гребёт лишь кто-то в никуда,

чей лоб кровав и юн, и жарок,

по красной глади уходя.

Травы и танков, мачт обломки,

огонь в домах сторожевых

в одном пейзаже для потомков

застыли в память, для живых.

Маяк столиц лучится красно,

как красноокий чёрт глядит

на это действо любострастно,

и в тучах флагами кровит.

Финляндия, 1940 г.

Под тальком снега ноют раны

разбито-согнутой земли.

И солнце выглянуло рано,

нырнув из белой той мели.

Бока сугробам согревая,

им спины гладя или грудь,

искало что-то, обливая

лучами гладь, и торя путь.

Молчало всё, и даже ветви.

И ветер пух не ворошил

в оврагах. Ожидая летних

дождей с согревшихся вершин.

И лишь ладони елей хмурых

сметали щёткою те лбы

уснувших, каменных и юных,

кого сковали смирно льды.

Кто приютился под мехами

с зимы до тающей весны

убито, сонно ль затухая,

придя от Волги иль Десны.

Тех, что приня?ли жар чужбины,

глотая камни мёртвым ртом,

иль оседлавши воздух мины,

летели в небо, павши льдом.

Тёмный лес

В сыром просторе гущи,

что смоли злой черней

и тучи грязной пуще,

бреду в ночи ничьей.

Рыча и злом пылая,

и дум струня тесьму,

боль выкричать желаю

в просторие и тьму.

Темь угольна от криков,

плевков из душ и ртов.

И нет просвета, блика

средь смуглых холодов.

И щётки трав мозолят.

А сети веток ждут,

и странников неволят,

на части мелко рвут.

Стволы – колонны с пухом,

что примут и мой крик, -

лишённы дум и слуха.

От ягод лес отвык.

И всё вокруг смиренно,

и птиц оглохших нет.

Всё вымещу рефренно,

и снова будет свет!

Обнятый

Обнята ладонью ладонь

в присутствии кофе и мяты.

И сумрак светлее на тон,

когда ты, январская, рядом,

смолкает мой изверг цепной,

и ширит улыбка просторы.

Мне легче быть с этой страной,

и гибнут все войны и споры,

когда ты тихонько со мной;

крылатей спине, моим стро?кам,

светлее и в роще смурно?й,

вне грусти я, злобы, порока.

Твой волос касается плеч

и щёк моих так интересно,

как райские травы. А речь

колышется снежною песней.

Присутствуй и веруй в меня,

счищая всю сажу и тучи,

остылость на радость меняй, -

мир нового Бога получит.

Панковой Катюше

Отец

Уж чистый стол, по рангу вещи,

ни стука двери иль шагов,

вода напрасная не хлещет,

и нет в углах чужих богов.