— Она такая закрытая, правда? — говорит Первая Женщина.

— Да тут в радиусе тридцати километров не меньше двадцати педофилов! — это Вторая.

Третья Женщина (она стоит за столиком «Ногти» и случайно услышала их разговор):

— Вы об этих Робертсонах, у которых ребенок пропал? У меня там тетка живет в соседнем городке, Куинсклиффе…

Глаза двух других загораются любопытством.

— Так вот она слышала, что кого-то уже поймали и допрашивают. Вот посмотрите-ка…

Она что-то поискала в своем айфоне, нашла, передала гаджет Первой и Второй.

Я тоже попыталась заглянуть, и им не показалось это странным — наоборот, они еще и повернули айфон так, чтобы я могла разглядеть изображение на экране. Это фотография мужчины лет пятидесяти, а под ней — подпись: «Генри Келли, осужденный за сексуальное нападение, выпущен на свободу и поселится в Уоллингтоне».

— Вышел неделю назад. Живет совсем рядом с Пойнт-Лонсдейлом. Вы посмотрите, что там пишут! — это Третья Женщина.

— Надо же, какой урод, — Первая.

— Больной, — Вторая.

— Вообще-то надо предупреждать людей, когда кто-нибудь такой селится поблизости, — Третья.

— А глаза-то какие! — Первая.

— Господи! Такие злые, — Вторая и Третья.

— Даже смотреть страшно, — Третья.

— Уберите, — Первая, — у меня сливочная помадка в животе переворачивается.

— Ой, это я ее приготовила! — Третья.

— Оторваться невозможно! Вкуснотища! — Первая и Вторая.

Телефон возвращен хозяйке.

Пауза.

— Мне бы никогда не пришло в голову оставить Фредерика одного в машине, — Первая.

— Да, это надо быть сумасшедшей, — Вторая.

— Я от Данте вообще ни на минуту не отходила, — Третья.

Все, больше я тут находиться не могу. Мне почти удается сбежать, но на пороге меня ловит учительница английского.

— Я слышала о том, что произошло. Это так ужасно! — сочувственно восклицает она. — Как Хлоя?

— Держится, спасибо.

— Если она захочет еще немного побыть дома, мы поймем. Я могу передать для нее распечатки с домашним заданием.

— Еще немного побыть дома?

— Могу себе представить, в каком она сейчас состоянии.

— Она что, не была сегодня в школе?

Учительница английского краснеет.

— Мы думали, что…

— Я с ней поговорю, — перебиваю я учительницу и краснею вдвое сильнее, чем она.

Я признаю, что нанесла своей дочери непоправимую травму, поступив четыре года назад именно так, как поступила. Хорошая мать, конечно, влепила бы мужу-бабнику пощечину, но потом бросилась бы к нему на шею, и расплакалась (ни один мужчина не откажется обнять плачущую жену, которая только что застукала его на месте преступления), и сквозь слезы нежно заговорила бы с ним о том, как он нужен «нашему ребенку». «Мы должны остаться вместе ради нее» — вот что сказала бы хорошая мать. «Ей всего десять лет. Это разобьет ей сердце! Мы должны справиться с этим вместе».

Я уверена, что он бы согласился. Как бы часто они ни занимались сексом и какими бы развратными штуками она его ни баловала, он бы все равно ответил: «Ты права, Лекс. Я был идиотом. Прости меня, если сможешь!» Возможно, он бы продолжал и дальше хороводиться со своей подружкой, но хорошую мать это беспокоило бы меньше, чем искалеченная психика ее ребенка.

Я же не дала Хлое даже возможности попрощаться с отцом, я запихнула ее в незнакомую школу и незнакомый дом — она осталась с матерью, которая плохо ее кормила, каждый вечер рыдала, заливая горе вином, и не особенно давала ей общаться с бабушкой.

Если бы можно было повернуть время вспять, я бы, возможно, поступила по-другому — обняла бы Алистера и зарыдала, хоть волосы у него на груди и пропахли сексом.

Нет, я бы никогда не смогла смириться с тем, что однажды он меня предал, и жить в постоянной тревоге, что предаст еще раз. Мне пришлось уйти. Весь мир вокруг стал другим, когда я узнала, что Алистер лгал мне. Я тоже стала другой. Я больше не была лучшим другом. Не была любовью всей жизни. Не была женой. Не была привлекательной, яркой, остроумной и смешной.

И он стал другим — или, точнее говоря, он попросту исчез, улетел и растворился в дымке моих счастливых воспоминаний. Кем был этот человек, без которого я не мыслила своей жизни? Человек, которого я любила так страстно в первые годы нашего романа и чуть спокойнее и ровнее — в последующие, как и бывает у всех, кто любит? Кем был этот человек, который вроде бы любил меня, а оказалось — нет?

Зато у меня была Хлоя. И это, говорила я себе, вернувшись в Австралию с тремя чемоданами и тремя тысячами фунтов, которые сняла с нашего общего счета, единственное важное обстоятельство моей жизни — и отныне будет им всегда.