Асерли был там. Он радовался.

Темная крылатая тень неспешно парила в вышине, и Энери, против желания, видел все четко — зрение у Лавенгов было истинно дролерийским, острым. Асерли не имел больше никакой нужды удерживать человеческий облик и высвободил черные перепончатые крылья; бичом дергался длинный шипастый хвост, тело обросло ромбовидными острейшими чешуями — доспехом, схватывающим бока, бедра, плечи.

Вот он сложил огромные крылья и камнем ринулся вниз, потом подхватился, с треском распахнул угольные плоскости и рывком завис в воздухе, с хохотом разевая черный провал рта, в котором иглами сверкали сахарные щучьи зубы. Тополиный пух светился, потрескивал и неспешно тек к наймарэ завивающимися вертикальными струями, одевал его словно мандорлой.

Далеко… Прикончить бы тебя, пакость полуночная.

Энери ощутил такую ненависть, что ему ожгло глаза. По небу метались и перекрещивались лучи нескольких прожекторов. Где-то тяжело ухнуло крупнокалиберное орудие. Непонятные толчки все продолжались — скрежетал и останавливался груженый состав, земля вздрагивала, и звенели стекла. Рядом с соседним домом, в переулке, — кричали. Со стороны Ветлуши послышался тяжкий, надавливающий на ушные перепонки рык.

Энери стоял посреди Катандераны, своего города; города, в котором он так и не сел на трон, не похоронил отца, в который его не ввезли на поганой телеге как предателя и мятежника; ни дворец, ни Четверговая не приняли его — всего он избежал, после того, как очнулся на поле битвы, устланном трупами.

Он годами бродил по Дару под чужой личиной, не зная, что в далекой Химере подрастает сын, не зная, как умерла Летта, не зная, что Альба Макабрин, его лучший друг и соратник, гниет в королевской тюрьме, в кандалах, в тесной клетке — и только священная дареная кровь спасает его от топора палача. Не знал, потому что не хотел знать. Пел собственные песни у костров, наемничал. Потом однажды — случайно — встретил Альбу в захолустном трактире: Халег все же выпустил опального рыцаря, чтобы страшный пес Лавенгов брал для него крепости и зубами выдирал победы. Тот мельком глянул на неприметного путника в потрепанной одежде, пробежался равнодушным взглядом по крашеным в грязно-серый волосам, а потом заледенел лицом — и радужки разгорелись страшной, яркой макабринской бирюзой.

С минуту Анарен выдерживал этот взгляд, потом опустил голову, отвернулся к своему коняге — обычному смирному гнедку, приученному таскать на себе вьюки и непритязательного всадника. Потянул его под уздцы, повел прочь со двора. Сакрэ молча проводил его взглядом, но не окликнул. Долго потом через всю спину чувствовался рубец — словно от плети.

Теперь, спустя много столетий, он наконец отмер, отбросил тяжкое, как ледяные цепи, раскаяние, снова глянул на кувыркающуюся в небе и хохочущую тень, поправил непривычное оружие, побежал через дорогу к ближайшему подъезду огромного, как замок, дома — одной из семи катандеранских высоток.

Дверь была открыта и даже прижата кирпичом для верности. В углу у почтовых ящиков ощерился мальчишка в серой пажеской курточке с гербами Маренгов на рукавах — после праздника Коронации припозднился на свою беду, наверное, бегал смотреть на танки и самолеты. В руке у него был зажат нож, маленький, нестрашный, но видно — острый. Иззелена-черный клыкастый горгул маялся на ступеньках, мотал шипастой башкой, разбрызгивал горячую кровь из процарапанного горла. Пасть его открывалась и закрывалась в жадных зевках, игольчатые зубы торчали во все стороны. Мальчишка скалился не хуже самого горгула и выказывал твердое желание убить его любой ценой.

— Хаш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-с-с-с-с-с-с, — просипел Энери, растянув губы, пригнувшись, чуя, как рвется наружу полуночный облик.

О, как он стыдился его. Как цеплялся за свою прекрасную лавенжью внешность.

Нож в груди рассекает все — даже связь с родной кровью.

Как ни держись, как ни вороти нос от Полночи, но ты продан навеки — серебряные глаза зальет нефтяной глянцевой пленкой, и ты будешь чуять страдание живых, жаждать в пору Савани, клыки станут острее бритвы, а когти…

То, что внутри — не сможет изменить никакая Полночь. Только ты сам.

— Пр-р-роваливай, мраз-з-зь. Оставь его.

Страшнее Ножа в Полночи — только альм. Нож — избранник Господина, высший наймарэ, вершина иерархии.

Горгул оглянулся, увидел, кто набежал на него из раскрытой двери подъезда, взвыл от ужаса, по-кошачьи припал к полированному мрамору, отбрасывая когтями задних лап истерзанный коврик. Мальчишка не медлил ни секунды, воспользовался случаем, прыгнул на тварь, обхватил ногами, воткнул свой игрушечный ножик под чешуйчатую скулу. Два тела сплелись в борьбе и корчах, захлопали мокрыми парусами горгульи крылья, по светлому мрамору полилось — медленно, потом струей, — и тут же размазалось густое черно-красное.

Энери не стал задерживаться, только отбросил кирпич подальше на улицу и захлопнул дверь. Побежал по ступеням вверх. Полуночный внизу выл и кашлял в судорогах, мальчишка молчал. В лестничном колодце разносилось эхо. На одном из этажей щелкнула, открываясь, дверь.

— Что такое? — спросил грубый мужской голос. — Эй, там… Я сейчас спущусь.

Энери прыжками пронесся мимо, ему надо было на крышу. Поближе к небу.

Высокий дом, красивый, после коронации строили. Двадцать пять этажей.