Серебристые облака, мелькавшие сквозь прутья клетки, начали пропадать, расплываясь перед глазами, и вместе с ними все чувства начали истончаться, исчезая в безвременной пустоте, будто ничего и вовсе не было, даже теней… «А ведь вот она, странность, – подумал я, – здесь ничто не отбрасывает тени». В этом вместилище мрака не было даже теней… и меня уже тоже… не было…

Сознание возвращалось, а вместе с ним понимание того, что я совершил роковую ошибку, попав в совсем иной мир, и, возможно сейчас я нахожусь еще дальше от той, за которой следовал. Но главным ударом было то, что при переходе я лишился Кисти, без которой переход обратно или куда-либо еще невозможен.

Я вспомнил о Кьяре, моем милом создании; отрадно, что ей, в отличие от меня самого, удалось скрыться. Она не могла остаться там, откуда я пришел, ее природа – следовать за мной, я чувствовал, что она где-то здесь, и надеялся, что ей ничто не угрожает.

Дни тянулись за днями, но никто не пытался меня допросить и уж тем более никто не удосужился объяснить, в чем я провинился и за какие прегрешения меня держат в этой тюрьме. Складывалось впечатление, что обо мне вовсе забыли. Я бы полностью уверился в этом, если бы не Хранители, дежурившие снаружи и регулярно передававшие мне еду на железном подносе через узенькое отверстие в двери. Они проделывали это два раза в день, что стало для меня ориентиром в определении времени суток.

Хранителей, приносивших еду, я вскоре научился различать по голосам.

– Завтрак, смертник! – произносил утренний страж старческим скрипучим голосом, постоянно то чихая, то кашляя, и передавал поднос с кашей пресной, но вполне сносной.

Вечером приходил другой страж, значительно моложе первого, судя по звонкому бодрому голосу, и передавал тот же поднос, и тоже с кашей, мало чем отличавшейся от утренней, разве что вечерняя казалась более водянистой.

Иногда мне удавалось подслушать разговоры стражей за дверью.

– Не пойму, почему этого юнца здесь так долго держат, – ворчал чахоточный, – корми его еще…

– Говорят, кто-то важный имеет к нему интерес, – отвечал молодой.

– Знаю я этот интерес, – усмехался чахоточный. – Из Цитадели, не иначе как… Тогда будет лучше для него, если он раньше сдохнет сам от здешней стряпни. Нежный уж больно. Беленький, чистенький, никогда таких не видал, словно с картинки. Тьфу!

– И странный, молчит все время, ни «здрасьте», ни «спасибо», вопросов не задает, да и не ноет совсем, будто неживой.

– Эй, красавчик! – Следовал звонкий удар металлического предмета о дверь. – Откуда ты взялся? – Еще удар.

Но ответом всегда была тишина. Я не мог им ответить, даже если бы захотел. Но то, что я слышал из разговора моих безымянных стражей, питало во мне чувство тревоги, страха перед неизвестным, но определенно безрадостным будущим, страха, готового вот-вот перерасти в панику.

И вот наконец я был не один. Его швырнули ко мне – черноволосого, коротко стриженного мужчину средних лет, одетого в черный хлопковый костюм из расклешенных брюк и рубашки с открытым воротом; рубашка была в узорах из белых лилий и с расширяющимися книзу рукавами.

Мужчина очнулся, его узенькие глазки на миг задержались на мне, он приподнялся, огляделся и заговорил.

– Сагда, – меня зовут Сагда…

Незнакомец сделал попытку поклониться, но его стянутое болью туловище осталось несгибаемым, и он с тяжким стоном повалился на пол.

Глядя на незнакомца, я еще более уверился в безысходности своего положения. Застряв здесь, я был обречен, один или вместе с этим несчастным, но обречен. Тем не менее оставалась толика надежды на то, что этот человек, Сагда, каким-то образом поможет мне найти выход, поможет выбраться отсюда и продолжить прерванный путь. Почему нет?

Я протянул ему руку, предлагая помощь; он оперся на нее, поднялся, затем сел поудобнее, привалившись к холодной шершавой стене, и со вздохом проговорил:

– Ты же совсем еще мальчишка… Как тебя угораздило сюда попасть? За что они с тобой так?

Ответить я не мог. Вместо этого я поднял с пола маленький камушек, показал жестом на стену, тут же подошел к ней и принялся старательно выводить камушком по грязной поверхности буквы, которые знал, в надежде, что они будут понятны незнакомцу.

Сагда прищурился и вслух произнес то, что ему удалось прочесть на стене: «Я не говорю».

– А… – Сагда вздохнул с сожалением, – ты немой. Но ты слышишь, ведь так?

Я кивнул в ответ, и на стене вновь заплясали буквы:

«Меня схватили на площади. Почему – не знаю». И чуть ниже: «Камаэль».

– Это твое имя? Ясно. Ты – немой, значит, говорить буду я. Если согласен, молчи. Нет – качай головой.

Так началось наше общение, если так можно назвать чередование монологов Сагды с моими короткими кивками. Но, тем не менее, оно было, как и согревающее душу осознание того, что ты не одинок в своей участи, отчего она воспринималась легче и казалась не такой уж скверной.