– Именем Короля я отменяю приказ!

И тут он посмотрел прямо на меня. К этому времени я успел вспомнить, где слышал его имя: Лансель Грэкх – единственный в истории Пангеи победитель мутантов, Сагда упоминал о нем. Впечатляло, что именно он прибыл за мной. Но зачем я ему нужен? И ему ли? Я недоумевал…

С момента своего эффектного появления рыцарь стоял боком ко мне, и в моем обозрении находился его профиль: высокий лоб с небрежно спадающей на него прядью светлых волос, крупный, немного деформированный, с едва заметной горбинкой нос, волевой подбородок. Но вот он повернулся, и от увиденного меня передернуло – правую половину его лица пересекал уродливый огромных размеров шрам, точнее, вся правая половина лица была одним сплошным шрамом, среди которого алым пятном выделялся рваный порез нижнего века с застывшей в углублении кровью.

– Что, не нравлюсь? – усмехнулся рыцарь. При разговоре изуродованная половина лица оставалась неподвижной. – Ты никогда обо мне не слышал, ведь так? Здесь все меня знают, а ты – нет. И это чертовски странно. Неужели ты и впрямь упал с небес, чужестранец? Как твое имя? Подойди!

Я повиновался и подошел. Лансель Грэкх слез с лошади. И без нее он горой возвышался надо мной, значительно превосходя в росте и мощи. Если бы в этом мире существовали тени, его тень заслонила бы мы меня целиком, но теней не было.

Я исподлобья заглянул в волчьи глаза Грэкха, терять мне было нечего, а говорить я не мог, оставалось смотреть, но не так, как другие, под маской подобострастия скрывая страх, а дерзко, с откровенным вызовом. «Пускай он поймет, что мне вовсе не страшно», – подумал я, не вполне осознавая, зачем это нужно и к чему это может привести. Безотчетно сердце пылало не пойми откуда взявшимся возмущением: с какой стати я должен пресмыкаться, следуя стадной, витающей в здешнем воздухе покорности? Я неосознанно, необъяснимо ощущал себя выше всех встречных людей, даже выше самого высокого и сильного из них – Ланселя Грэкха, и мне безумно хотелось вырваться из этого гнусного мира тиранов и рабов, одинаково покинутых небесным светом и прозябающих в затхлых закоулках брошенной богом земли, блуждающих в лабиринтах утраченных надежд, то и дело натыкающихся на стены взаимной ненависти, которая, не находя выхода, выгорает, сменяется безразличием ко всему, без конца проходя один и тот же круг вынужденного сосуществования и всетерпения. Интуитивно я понимал, что, следуя этой рабской покорности, и сам рано или поздно заражусь безысходностью, прочными сетями опутавшей окружающую реальность, и мрак этого туманного края поглотит меня без остатка. Поэтому я смотрел Главному стражу прямо в глаза с очевидным выражением вызова, но его бедра касался острый меч, а я был скован, нем и безоружен, и что из всего этого выйдет, оставалось только гадать, уповая на хоть сколько-то благоприятный исход.

В ином «где» и «когда», задолго до…

Меня зовут Камаэль. Семнадцать весен минуло с тех пор, как я появился в Верхнем мире, который называют Страной солнца, света и Вечной весны. Все мы, дети бога Бальдра и матери-Природы, рождаемся из цветков красного лотоса и несем цветок в своем сердце как источник божественного света. Каждому из нас с детства известно свое предназначение, знак которого – родимое пятно на запястье. У меня – это кисть, я – художник. Мы, дети Вечной весны, всегда остаемся молодыми и не стареем. По окончании жизненного цикла, который может длиться сколь угодно долго, в зависимости от предназначения, мы возвращаемся к своим цветкам. По мере выполнения предназначения источник божественного света в нас постепенно угасает, истощается, и потому каждый знает, когда наступает его время вернуться к цветку, после чего лепестки его закрываются навеки.

Общее, объединяющее всех детей Вечной весны предназначение – нести божественный свет в Нижний мир, людям, через свои способности. Я – художник, мои инструменты – карандаши, кисти, краски и холст. Цветок в моем сердце открывает взор в Нижний мир, становясь источником света для такого же цветка в человеке, питая его, поддерживая жизнь. Я беру в руки карандаш, и на белом холсте постепенно прорисовываются детали человеческого цветка. Сначала лишь набросок, затем краски наполняют его цветом, божественный свет струится сквозь оживающее полотно, и вот бумага исчезает, сменяясь искрящимся творением кисти, которое по невидимым нитям нисходит к человеку, отзываясь в его душе зарождающимся чувством прекрасного.

В каждом человеке с рождения живет цветок, только люди Нижнего мира не знают об этом, полагая, что все так называемые богатства души даются им просто так, из ниоткуда.

Я наблюдаю, как свет открывает человеку особое видение, позволяющее взглянуть на мир по-иному, разглядеть и уловить метаморфозы его контуров, разнообразие оттенков и красок. Человек начинает видеть и понимать искусство, а иногда и сам берется за кисть, обнаружив талант живописца и создавая уже собственные творения, которые становятся источником света, притягивающим души других людей.

Мои наблюдения ограничены тем светом, что я направляю через свое ремесло художника. Иные сферы жизни человека, как и его образ, лежат вне обзора, мне и не хочется смотреть дальше, я не настолько любопытен. Ведь нет большей радости, чем лицезреть результат своей работы, раз за разом воочию убеждаясь, что предназначение исполняется как должно.

Неподалеку работают мои братья и сестры – дарят божественный свет через свои ремесла: музыку, поэзию, литературу, театр, живопись, – а кто-то обладает даром нести добро в сердца людей и даже любовь – таково их предназначение. Нам неведомы ни ссоры, ни бессмысленные споры; объединенные одной целью, мы дружим между собой, прогуливаясь в вечнозеленых лесах, согреваемые лучами солнца в небесной стране, где царство весны бесконечно и легкий ветерок подгоняет ленивые, почти прозрачные облака, плывущие по лазурному небу от рассвета до закатных сумерек, провожаемые заливистым щебетом птиц.

Я просыпаюсь ранним утром, как только первые лучи солнца проглядывают в небе, прохожу по мягкому ковру неувядающих трав к сверкающим в утренних лучах водам протекающей поблизости речки, иду вниз по течению реки, где тропа проходит по крутому склону, спускаюсь к тенистым зарослям дубовой рощи и погружаюсь в блаженную прохладу под раскидистыми кронами древних деревьев. Мой путь лежит туда, где почва под ногами становится влажной, в сторону лесного болота, в обитель пробуждающихся от ночного сна лотосов.