— Ну?

Ее дыхание звучало слишком громко. Никогда еще она так остро не осознавала свою хрупкую смертность. «Ты уже целовала его раньше, — напомнила она себе. — Несколько раз. Он никак не изменился».

Но она да. И теперь Вэл знала его самые сокровенные мысли и обнаружила, к своему ужасу, что ее романтическое представление о нем как о трагически непонятом художнике оказалось именно таким: идеалом, теперь разбитым вдребезги, с реальностью, сверкающей сквозь него, как острые кусочки зеркала, отражающие свет. Гэвин был безжалостен, холоден, и хотел, чтобы она стала похожа на одну из безжизненных бабочек в его коллекции за стеклянным шкафом.

Неодушевленная игрушка.

Собственность.

Пленница.

— Я жду, — напомнил он, глядя на нее сквозь полуприкрытые веки.

Она пришла в сад, ожидая увидеть летние розы, но вместо этого оказалась в зарослях скрученных, колючих, покрытых инеем лиан.

— Всего один поцелуй? — уточнила Вэл, слегка выдохнув, когда он кивнул. — И ты меня отпустишь?

— Несомненно.

Руки Вэл дрожали. Она наклонилась и слабо чмокнула его в губы. На них все еще оставался вкус кофе.

— Ты не стараешься.

И вот тогда она поняла: ей предложено самой выполнить всю работу.

В голове Вэл всплыл образ бабочки в банке для убийства, хрупкие крылышки напряглись против приторно сладких миазмов, покрывающих нежные мембраны тонким слоем ядовитых кристаллов. Как иней. Или сахарная глазурь. Не все яды были горькими — некоторые из самых смертоносных ядов в мире имели сладкий вкус. Из-за этого они намного опаснее.

«Не думай об этом. Превращение этой ситуации в карнавал ужасов не поможет». — Она закрыла глаза и поцеловала его снова. Гэвин оставался неподвижным, как статуя, хотя, когда она коснулась языком его сомкнутых губ, он приоткрыл рот.

Вэл выписывала свои молитвы о спасении кончиком языка у него во рту, и он издал низкий горловой звук, который не обязательно выражал досаду, хотя и не звучал довольным. Ему еще предстояло ответить ей взаимностью, и мысль о том, что он может продолжать поцелуй бесконечно, пока не сочтет себя полностью удовлетворенным, пронеслась у нее в голове.

«Злобный ублюдок». Она впервые возненавидела его. Правда, по-настоящему ненавидела. Он поймал ее в ловушку и тщательно спланировал каждый засов тюрьмы, в которой она теперь оказалась. Вэл направила этот гнев на Гэвина, сильно прижимаясь к нему и держась за его шею, чтобы успокоиться, но в глубине души желая, вместо этого его задушить.

Он бессознательно обнял ее за талию, и наконец начал отвечать на ее поцелуй. Головокружение окутало ее мозг густым мерцающим туманом, когда Гэвин перевернулся так, что она оказалась сверху, ошеломленная страхом, опасностью и его воздействием на ее тело.

Особенно его воздействие на ее тело.

— Это было мило.

— Мило?

— Очень. — Его руки скользнули по ее талии с легкой фамильярностью. — Но куда, по-твоему, ты собралась? — спросил он, когда она свесила слабую ногу с кровати.

— Ты сказал, что я могу…

— Не думаю, что позволю сейчас тебе уйти, — возразил он, и его хватка усилилась. Затем он крутанул бедрами, сбивая ее с ног. Вэл обнаружила, что сидит на нем верхом. — Если помнишь, я говорил, что ты должна постараться превзойти предыдущие поцелуи.

— Я поцеловала тебя, — сказала она, — как ты и хотел.

— Твоя техника безупречна, но в прошлый раз ты выглядела гораздо привлекательнее. Если бы я не знал, что мне придется вернуть тебя… — Его глаза потемнели, и он покачал головой. — Надо сказать, что это будет трудный поступок.

— Ты ведь не собираешься отпускать меня? — Ее голос прозвучал хрипло даже для ее собственных ушей. — Как долго ты намерен держать меня здесь? И не лги мне! — Вэл оттолкнула его руку, когда Гэвин попытался прикоснуться к ней, смаргивая слезы. — Ты настолько болен, что я даже не хочу смотреть на тебя, не говоря уже о том, чтобы целовать… все эти вещи, которые ты… — нарисовал, собиралась сказать она. Но потом она вспомнила, что он не знал, что она видела его альбом. — …Сказал, — слабо закончила она.

— Можешь попробовать еще раз. Или все будет по-моему.

Ее охватил озноб. Вэл стиснула зубы, пытаясь отгородиться от нахлынувших на нее образов, нарисованных углем и акварелью, окрашенных страстью и насилием.

— Еще раз, — выдавила она.

— Ну, посмотрим, — тихо произнес он.

И это все решило. Она снова наклонилась, его губы приоткрылись в предвкушении — и она ударила его головой. Сильно. Он зарычал, как раненый бык, но его хватка на ее талии ослабла. Должно быть, она удивила его; она удивила саму себя. Вэл спрыгнула с Гэвина и побежала, схватившись за свою пульсирующую голову. Она слышала, как он пытается встать.