––

Июльское белое солнце палило нещадно.

Голова колонны неспешно втягивалась в широкую тысячелетнюю балку. Северный склон ее, густо поросший мелким колючим терновником, с россыпями чабреца и перезрелого конского щавля, покато подходил к едва различимому берегу запруды, почти до середины заросшей молодым и высоким, густым камышом. Далее взгляду открывалось чистое водное пространство, матово блестя на солнце и упираясь в противоположный южный склон балки, почти голый, с желтеющими холмиками брошенных слепышами нор, круто спускавшийся к самой воде. На том берегу хорошо был виден и довольно глубокий узкий овраг, несколько ширящийся к запруде и поросший таким же диким терновником. Петляя, уходил он своим хвостом в неразличимую степную даль, теряясь в знойном мареве.

В полукилометре выше по течению виднелась разбитая бомбами дамба.

–Ваня, Гордиенко…, ты чего отстаешь, небойсь, волдыри портянками понатер. Терпи, не хромай, как старая кобыла. Он церемониться не станет, пристрелит и шабаш…– Будяк негромко, почти скороговоркой проговорил это почти не оборачиваясь, ибо немец, лениво шедший шагах в пяти сбоку и сзади, мог ненароком услыхать и дать прикладом карабина промеж лопаток, а он, голодный и злой, не сдержался бы… Умирать пока не хотелось. И очень не хотелось ему, ротному старшине Будяку, чтобы ни за грош пропал этот молоденький ростовский паренек, ровесник его старшего сына, рядовой Гордиенко, невесть откуда прибившийся к нему еще под Барвенково, в кровавом месиве последних боев в окружении и потом все время как-то державшийся с ним рядом ,в тяжкой глухой безнадеге и безысходности проклятого плена.

В хвосте колонны резко ударил винтовочный выстрел, конвойные немцы что-то прогалдели и стихли.

–Прими, Господи, убиенного раба твоего,.. и упокой его…душу…во веки веков…Опять полицаи, сволочи, кого-то из раненных добили.

Шедший рядом с Будяком незнакомый лейтенант зло сплюнул и внимательно заглянул ему в глаза. На его изрядно засаленной гимнастерке кубари с петлиц были спороты, однако на побелевшей от солнца ткани четко выделялись темно-зеленые квадратики.

Подведя колонну к дамбе, конвой ее остановил.

Офицер, сойдя с коляски мотоцикла, снял пилотку и, с измученным видом вытирая потный лоб удивительно белоснежным платком, подозвал жестом старшего из полицаев:

– Десять минут на водопой и отдых, Павловский! Десять минут! Объявите им их задачу, сроки и условия! Окружите всю дамбу охраной. Да! И не стреляйте вы пленных просто так – это имущество Рейха, они все находятся на учете!

Павловский, сухой коренастый полицай средних лет, гладко выбритый, с серого землистого цвета лицом, устало взойдя на небольшой холмик, вытер мокрую шею черной пилоткой, воткнул ее за ремень и заорал неожиданно густым низким басом:

– Колонна, слушай мою команду! Стой! Садись! Объявляется десять минут отдыха и…водопой! Перед вами дамба, разрушенная большевиками! Но она нужна победоносным танковым дивизиям Вермахта для дальнейшего продвижения их …к Кавказу! У вас чуть больше суток времени, к завтрашнему вечеру эта дамба должна быть восстановлена! И для вас это будет означать хороший обед, отдых и просто, жизнь! В противном случае всех вас ожидает расстрел! Я понятно говорю?.. Через десять минут по моей команде – разобрать лопаты, носилки и работать! Хорошо работать, скоты! При приближении к охране на десять шагов, они стреляют без предупреждения!

Будяк, зачерпнув котелком воды, степенно, жмурясь, с нескрываемым наслаждением, отпил несколько глубоких глотков, крякнул, чуть усмехнувшись, и передал котелок лейтенанту. И пока тот пил, он, поглядывая в сторону охраны, негромко проговорил:

– Вы бы, товарищ лейтенант, спороли и петлицы, от греха…Наши-то не сдадут, а вдруг подкинут какое пополнение…Так оно спокойней будет.

Тот бережно передал котелок Гордиенко, примостившемуся тут же, вытер рукавом потрескавшиеся губы и почерневшими заскорузлыми пальцами ловко поотдирал с воротника своей гимнастерки красно-рыжие петлицы, незаметно забросив их в камыши. Будяк, тем временем уже, с чуть заметной улыбкой наблюдая, как Гордиенко через силу, без особой охоты, цедит теплую, и от того противную прибрежную водицу, пробормотал себе в густые рыжеватые усы:

– Ишь ты…, гляди, вода ему не такая! Вот нас в прошлом годе как загнал фриц в окружение под Киевом, и наткнулись мы, пятьсот с лишком голодных мужиков, в потемках на кобылу дохлую, уже с душком! Во-от. Комиссар полка строго всем запретил даже глядеть – то в ту сторону! Так, вроде, и не брал никто… Да только как полк прошел, так от той кобылы ребра голые одни только и остались! Он как. – И, повернувшись к лейтенанту, протянул руку:

–Ротный… старшина Будяк ! Вы , товарищ лейтенант, часом не верующий?

– Старых! – лейтенант поднял серо-белые глаза, – там , где я был , старшина, все стали верующие,– тихо и внятно сказал в ответ. И, крепко пожимая ладонь старшины, тихо добавил:

– Рвать надо отсюда. Иначе здесь мы и останемся.

–Да я и сам побывал кое-где… Иной раз вот и правда, что рука сама тянется перстами ко лбу… Я в тридцать третьем годе, первый раз когда призвался, так попал на флот , в подсплав. На первых « Щуках» служил. Салагой зеленым еще был… Вот там-то впервой и помолился от души. А до того , прямо скажу, гиблого случая, ни-ни, куда там , комсомол одним словом ! А насчет рвать,– перейдя уже на полушепот, воровато озираясь, сказал быстро: