— Думаете? — спросил Генрих, в свою очередь любуясь мягко очерченным профилем баронессы, задорно вздернутым носиком и живым румянцем щек.

— Со стороны он куда красивее, чем изнутри. Отсюда город похож на игрушку в музыкальной шкатулке. Стоит потянуть ручку, как запускается механизм: городок крутится, в окнах вспыхивают огоньки, а на площадке перед ратушей даже двигаются крохотные фигурки.

— Совсем как эти, не правда ли? — Генрих указал вниз. Шляпки и зонтики — бисерная россыпь в густой зелени аллей. Голоса не слышны, вместо них — задорно летящая музыка. И весь этот город — нагромождение черепичных крыш и дворцовых куполов, эклектики и барокко, соборных шпилей и фабричных труб, — как заводная игрушка на ладони. Наскучит — и остановишь движение жизни одним нажатием пальца.

— Вам не очень-то нравится Авьен? — голос баронессы вытряхнул Генриха из задумчивости.

— А вам? — машинально спросил он.

— Нет, — быстро ответила баронесса. — Не всегда.

— Отчего же?

— Он пытается выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Только поглядите на всю эту позолоту! — ее спина натянулась струной, глаза вспыхнули лихорадкой. — Он ведь пытается обмануть нас! Как нищий, обокравший дворянина и нацепивший его одежды! Он же кричит всем: смотрите! Какой я богатый и знатный! Какая древняя у меня история! Как я велик! А стоит соскоблить позолоту, и под ней окажутся язвенные струпья…

— Vivum fluidum, — пробормотал Генрих. — Как же вы правы…

— Впрочем, — услышал смущенный голос баронессы, — с высоты Авьен и правда впечатляет. И я, конечно, не должна говорить такие вещи о ваших владениях, ваше высочество.

— Не моих, — ответил Генрих, покручивая в пальцах почти опустевший бокал. — В моих руках нет власти, только огонь… и я не знаю, можно ли спасти тех, кто много веков гниет изнутри. Или одним ударом покончить…

Еще глоток. В голове снова разрастался шум — не то отголосок звучащего вдалеке рондо, не то призрак подружки-мигрени.

— Вы говорите, как бедный принц Иеронимо, — заметила баронесса, тоже отпивая из бокала.

— Я бы хотел стать кем-то большим, чем Иеронимо. Кем-то большим, чем очередной Спаситель, Генрих Четвертый, или Пятый, или Шестой… Сколько их еще будет, не знаете? — он поймал внимательный взгляд баронессы, дернул в усмешке угол рта. — Конечно, откуда вам. Неисповедимы пути Господа. Вот только мне неинтересно идти по кем-то проторенной дороге. Вы понимаете?

— Понимаю, — к его удивлению отозвалась баронесса. — Отец говорил мне, что каждый человек волен самостоятельно выковать свое счастье.

— Разве он был кузнецом?

— Нет, дворянином.

— Что ж, он ошибался. В этом мире ни у кого нет права на выбор, баронесса.

Он замолчал, отвернувшись к окну: кабинка медленно ползла к наивысшей точке, и полуденное солнце било в стекло, преломляясь в нем, как в линзе, и рассыпаясь по полу мозаикой.

— Позвольте заметить, ваше высочество? Вы грустны?

— Возможно, — рассеянно согласился Генрих, отставляя бокал. — Вы снова правы, баронесса, но ведь скоро моя свадьба. Их императорские величества счастливы! Все авьенцы счастливы! Вся Священная Империя! И я вместе с ними… скажите, баронесса, имею я право быть счастливым?

— Безусловно, ваше высочество. Вот только, мне кажется, вы пытаетесь казаться счастливее, чем есть на самом деле.

— Вы удивительно прозорливы.

— Это моя работа, ваше высочество.

— Теперь я понимаю, почему люди вверяют свои тайны баронессе фон Штейгер. Вы видите их насквозь, как бы они не скрывали язвы позолотой. Но вы ведь не сильно отличаетесь от них.

— Я? — брови баронессы выгнулись.

— Вы, — повторил Генрих, пристально глядя в ее побледневшее лицо. — Вы скрыли от меня свое знакомство с епископом Дьюлой.

Румянец на щеках баронессы выцвел до меловой белизны, глаза вспыхнули и погасли.

— Да, да, — продолжил Генрих, жадно считывая с ее лица предательское волнение. — Мало того, что вы пришли ко мне по его протекции. Мало того, что ваш покойный муж был знаком с его преосвященством. Так еще его преосвященство посетил вас намедни.

— Откуда вы…

— Не только у Дьюлы есть шпионы, — оборвал Генрих. — Пусть у меня мало власти, зато немало денег. Но что с вами? — осведомился он, наблюдая, как мелкая дрожь сотрясает баронессу, словно бабочку, пришпиленную булавкой. — Вы как будто боитесь? А я полагал, баронессу фон Штейгер ничто не может испугать.

Она молчала, тяжело дыша и глядя на Генриха, как попавшийся в западню зверь. Прекрасно понимая, что она заперта тут, на высоте, вместе с авьенским чудовищем, и что в его власти помиловать ее или спалить дотла.

Генрих потер зудящие стигматы и, сцепив ладони, спросил:

— Он угрожал вам?

— Да, — бесцветно отозвалась баронесса. — Он дал понять, что знает о моей попытке встретиться с вами в Бургтеатре…

— Точнее, о вашей попытке покушения, — поправил Генрих. — Что вы сказали ему?