Шрифт:
Черный силуэт слуги качнулся, и солнечный свет померк. Сзади распахнулась дверь, и кто-то за спиной Марго доложил:
— Ваше высочество, лейб-медик прибыл и ожидает.
— Признайте, вы были там! — простонала она и рухнула на колени. — Дайте показания! Спасите моего Родиона!
Слова катились, как пустые желуди — все мимо, мимо… Спаситель столь же недосягаем, как солнце: лишь только поманил надеждой, и тут же скрылся в тучах.
— Томаш! Передайте просителям, что приема сегодня не будет!
Ее подхватили под руки, поволокли к дверям.
— Какой же вы Спаситель! — кричала Марго. — Какой Спаситель, если не можете спасти даже одну жизнь?!
Алые и белые пятна, наконец, слились в грязевую кашу. Ужасно проигрывать. Ужасно осознавать, как все в этом мире несется по кругу: не отвести беду, не обмануть смерть — они все равно взыщут долги, и запросят вдесятеро больше.
Ротбург, зимняя резиденция кайзера.
— Вы слишком много работаете, ваше высочество. Отсюда неврастения.
Взгляд лейб-медика плавал за стеклами пенсне: овальными, в коричневой оправе, походившими на крылья стеклянной бабочки Greta oto. Четыреста двадцать пятой в коллекции.
Они хорошо видны с кушетки: аккуратно нанизанные на булавки, помещенные под стекло, рассортированные по семействам — под каждым экземпляром — бумажка, подписанная от руки, — и неподвижно-мертвые.
— Много работаю? Вздор! — Генрих дернул плечом. — Я изнываю от безделья, герр доктор!
— У вас очень плотный график, — лейб-медик говорил негромко и доверительно. Так, наверное, разговаривают с детьми или умалишенными. — Приемы, званые ужины, верховая езда, охота, а впереди театральный сезон…
— Где я снова буду красоваться в императорской ложе как разряженная кукла, — раздраженно отозвался Генрих. Боль пульсировала в затылке, сдавливала, точно тяжелым шлемом, и не шли из головы слова с отчетливым славийским акцентом: «Какой же вы Спаситель, если не можете спасти даже одну жизнь?!»
Мальчишка сам виноват: попался так легко и глупо! А, может, и сам работал на тайную полицию Штреймайра, не зря настырная баронесса — слишком юная для вдовы и слишком смазливая дли шпикессы, — так настаивала на знакомстве с ним. Играла на жалости, на совести, Бог знает, на чем еще! Все ради того, чтобы вытряхнуть из Генриха признание, поймать на слове, на обмолвке или неверном жесте, запротоколировать, направить донос в канцелярию или самому епископу — хватило же наглости признать, что от него! — и, наконец, пришпилить обвинением, как булавкой.
Не будет этого!
Генрих зло сдернул перчатку и по ладони оранжево рассыпались искры.
— Ваше высочество! — голос лейб-медика звеняще тревожен. — Я должен осмотреть ваши ручки, прошу вас быть аккуратными.
Прикосновения лейб-медика порхающие, совершенно неуловимые. Он — единственный, кому дозволено касаться огненных дланей Спасителя, но, кажется, это радовало доктора не больше, чем самого Генриха.
— С возрастом заживление проходит быстрее, — продолжил лейб-медик, ощупывая зарубцевавшиеся стигмы. — Но вы должны предотвращать произвольные возгорания…
Должен!
Ненавистное слово, неизменно вызывающие в Генрихе тихую ярость. Вся его жизнь — череда долженствований и обязательств.
Будь хорошим сыном.
Соответствуй ожиданиям.
Спаси преступника.
Сдохни сам, но всех облагодетельствуй!
— Необходимо уменьшить нагрузку и соблюдать правильный распорядок дня…
Это на руку его отцу.
Его величеству на руку запереть сына в золотой клетке, дозволять ему слишком многое, чтобы сохранять иллюзию свободы, но держать подальше от государственных дел.
— Пойдут на пользу пешие прогулки перед сном, свежий воздух, витаминизированное питание…
Конечно, никакого вина.
— И никакого вина, — будто соглашаясь, добавил лейб-медик. — Беспорядочные связи тоже прекратить.
— Лишаете меня всех радостей жизни, доктор?
Генриха трясло. Жар накапливался за грудной костью и ядом растекался по венам. За правым плечом лейб-медика чернела большая бархатная Atrophaneura [2] , алые пятна рассыпались по нижнему краю крыльев, как тлеющие угли.
2
Род дневных бабочек, семейства Парусники.
— Это для вашего блага, ваше высочество, — возразил лейб-медик. — Я назначу вам бром и…
— К чертям бром! — отчетливо ответил Генрих, и доктор замолчал, приоткрыв рот, аккуратно окаймленный темными усиками. — Вы знаете, сколько мне осталось?
— На все воля Господа, — ответил лейб-медик, выпрямляя спину. Глаза, заключенные в овальные рамки пенсне, поблескивали тревогой.
— Вы говорите как его преосвященство, — с отвращением произнес Генрих.
— Я говорю как христианин. Мы все смертны…