Джун присел на ближайший стул, отшвырнув ногой валявшуюся под ним коробку от никотинового пластыря, и осмотрелся. Беременная девушка с опухшим лицом, еще хранящим следы побоев. Старая нищенка, крепко прижимающая к себе пакеты с хламом. Средних лет пьяница, спящий в самом дальнем углу. Ровесник Джуна, неестественно тощий и осунувшийся; рисунок почерневших капилляров на иссохшейся щеке говорил о том, что он пытается соскочить с прайминовой иглы. В зале находились еще люди – и в целом Джун понял, почему воздух в церкви был тяжелым от благовоний. Лучше пусть глаза слезятся от мирры и ладана, чем от запаха давно не мытых тел, блевотины и отчаяния.

«И считается, что темные времена закончились вместе с Первым Запуском», – подумал Джун.

О Первом Запуске Цитадели сохранилось немного информации, по крайней мере общедоступной. Продлился он всего пять лет. Условия жизни оказались недостаточно хорошими, чтобы построить цивилизованное общество. Первые граждане одичали, разбились на группировки и устроили войну за ресурсы, вырезав друг друга практически подчистую. Вроде бы среди них еще было полно каннибалов. И если это официальная информация, то что же скрыли? Как бы там ни было, неудача Первого Запуска позволила создателям Цитадели исправить критические ошибки, и Второй Запуск протянул уже почти сотню лет. Он считался успешным, но Джун как никто понимал, насколько это относительно.

Он посмотрел на человека за кафедрой.

– «И сказал Господь Ною: “Сделай себе ковчег. Из дерева гофер сооруди его отделения, и осмоли его смолой древесною внутри и снаружи. И длина его пусть будет в триста локтей, а ширина его – в пятьдесят, а высота его – в тридцать локтей. – Седой мужчина перевернул страницу, но так на нее и не взглянул. Хорошо поставленный голос достигал каждого уголка церкви и без помощи микрофона. – И сделай отверстие в ковчеге, и дверь сделай сбоку его. Внутри обустрой жилье свое. И наведу я на землю потоп водный, дабы истребить всякую плоть, оживленную духом моим, и все, что на земле есть, лишится жизни. Но с тобою поставлю завет я, и войдешь ты в ковчег, и сыновья твои, и жена твоя, и жены сыновей твоих войдут с тобою. Введи также в ковчег из животных всех плоти каждой по паре, чтобы в живых они остались с тобой; мужеского и женского пола пусть они будут. И птиц по роду их, и скотов, и всех тварей пресмыкающихся – пусть по паре войдут в ковчег, чтобы остаться в живых…”»

Зачем-то Джун прислушивался к этим глупостям. Конечно, в младшей школе, пока наличие дополненности позволяло ему обучаться, он слышал эту историю. Даже тогда она казалась ему чушью: почему Господь устроил потоп, чтобы погубить человечество, если он «добр и всепрощающ»? Как они всерьез думали вместить в ненадежный плавающий трюм из дерева по паре от каждого вида животных, птиц и пресмыкающихся? Как Ной вообще преуспел во всей этой безумной авантюре?

Конечно, Джун вырос, познакомился с жизнью за пределами розовых линз и переосмыслил слишком многое, чтобы зацикливаться на нелогичности истории. Он понял, зачем священник рассказывает ее своей жалкой пастве. Через историю Ноева ковчега он говорил о Цитадели. Пытался вселить веру в то, что однажды ужасное плавание закончится, и оправдать лишения и мучения, пообещав награду несчастным.

Священник был лицемером. Или наивным идеалистом-пользователем, пытавшимся спасти души тех, кто давно их лишился. Если ковчег, вопреки изъянам, вез своих обитателей к спасению, то в Цитадели все были обречены. Этой злой, искаженной и жестокой версии библейского корабля не суждено было добраться до суши. Твари, собранные из прошлого мира, давно размножились и обезумели, пожирая друг друга, отстраивая свои логова на трупах тех, кто оказался слабее. Если Господь и существовал, наверняка он злорадствовал, как ловко сумел обмануть стоявших за постройкой Цитадели Ноев. Ведь он пообещал им спасение от недружелюбной Земли, но взамен заключил в тюрьму из металла и несправедливости.

Минут через пятнадцать проповедь закончилась, и большинство собравшихся выстроилось в очередь куда-то чуть левее кафедры. Джун усмехнулся: ну конечно. Многим здесь нужны были вовсе не притчи. Там на хлипком стуле возвышался прозрачный ящик, наполовину заполненный цветными талонами – преимущественно на еду. Несчастных не интересовало спасение души. Им хотелось есть.

Джун встал в конец очереди, сосредоточившись на глухой злобе, ненадолго вытеснившей страх за судьбу Монстра. Он сказал себе, что делает это, чтобы потянуть время. Но на самом деле он не знал зачем.

– Спасибо, отец Хавьер. – Горбатая нищенка трясущимися костлявыми руками приняла десяток оранжевых талонов.

– Будь здорова, Фами. – Священник дружелюбно стиснул ее ладонь. Его худое, утонченное лицо не дрогнуло, хотя женщина выглядела ужасно больной и грязной. – Возьми у моей помощницы теплую накидку, милая. Из-за взломов зданий подогрев нижних уровней ограничен. Нельзя, чтобы ты заработала пневмонию.

Старуха, подняв свои необъятные сумки, двинулась к скромно одетой девочке, стоявшей у входа в кладовку с вещами. Затем беременная девушка отступила, взяв у священника несколько талонов на медицинское обслуживание. И Джун оказался с отцом Хавьером лицом к лицу. Морщины на лбу священника разгладились, а паутинки в уголках глаз, наоборот, стали заметнее. Мужчина улыбнулся Джуну, и это была одна из самых искренних и вызывающих доверие улыбок, что он видел.

– Что ты ищешь, сын мой?

Джун порылся в карманах куртки, нащупывая смятые талоны. В сумме получилось около двадцати бумажек. Почти все, к его стыду, были талонами на развлечения. Джун поскорее зашвырнул их в открытый ящик с подаяниями, прекрасно осознавая, что развлечения – последнее, чего не хватает посетителям этого места.

– Спасибо, – невозмутимо сказал отец Хавьер. – Я раньше не видел тебя на проповедях.

– Это потому что раньше я их не посещал, – язвительно ответил Джун.