Кое-как дотянувшись до графина, трясущимися руками она налила себе воды, но сделала всего несколько небольших глотков, пить расхотелось. Всё это было у неё в голове, а точнее, у неё во сне.

Солнце садилось, и сердце снова заныло от боли. Скоро вечер – но он не придёт. Не вернётся с работы, не поцелует её своими мягкими губами, не зароется в волосы, крепко прижимая её к себе. Он будет пахнуть больницей и капустой, мылом и кожаной курткой, но никогда больше не обнимет её. Она видела его смеющееся глаза, полоску щетины по краю подбородка, которую он уже два раза сбривал и два раза снова отращивал, падающую на лоб чёлку и ей захотелось повеситься. Нет, налить в ванну тёплую воду, и тоже перерезать себе вены. И пусть эта кровь вытечет из неё вся, до последней капли, под призрачное виденье его смеющихся глаз.

Эта боль была настолько невыносимой, что она уже не заплакала, а просто завыла, кусая край одеяла. Она не могла ни о чём больше думать. Она знала, что он не придёт, и ничего не хотела сейчас сильнее, чем увидеть его, ну, или умереть.

Она рванулась с кровати, распахнув балконную дверь, и как была босиком побежала по снегу до бетонного парапета, ограждавшего крышу. Как хорошо, что она живёт на последнем этаже. Она читала – если лететь долго, то потеряешь сознание ещё до того, как встретишься с землёй. Она ухватилась руками за железную решётку, что была установлена по всему периметру – кажется, мама мечтала пустить по ней вьющиеся растения.

Железо было таким холодным, что обожгло руку – Ева отдёрнула её, и прижала к себе, чтобы согреть. Странно, но ей было жалко руку. Она посмотрела на снег под босыми ногами, и ей захотелось обуться. Придирчиво оглядывая свою мятую пижаму, она выговаривала себе за то, что собиралась умереть в таком неприличном виде. И только когда она уже закрыла балкон, аккуратно задёрнула шторы и повернулась лицом в комнату, она поняла причину столь разительной перемены своего настроения – её тело так и осталось лежать там на кровати, среди сопливых платков.

И кто-то другой, а не она, подойдя ближе и придирчиво разглядывая своё опухшее от плача лицо, сказал: — Слабачка! И это был не Баз, но вспомнив язвительного Бога, поселившегося у неё в голове, она громко сказала: — Баз! Бази!! Базель!!!

Никто не ответил.

— Опять где-то шарится! — сказала она недовольно, как ворчливая жена. «Интересно, а как с ним-то Дэн договорился? Ни разу он не побеспокоил меня за ту неделю, что я была на больничном». И тут же поймала себя на том, что упоминание Дэна не вызвало мучительной боли. Той самой острой, жгучей, неистовой боли, с которой она не знала, как справиться. Наоборот, убирая разбросанные бумажки, и расправляя складки на скомканном одеяле, она намеренно начала о нём думать, спокойно и дотошно вызывая в памяти подробности того разговора в машине, о котором она до этого и думать не могла.

У неё было стойкое ощущение, что он словно сам только что узнал, что изменил ей. Ни вины, ни лжи, ни притворства она не заметила ни, когда они вернулись с проклятой Викторией с проклятого Старого Замка, ни, когда он об этом так легко шутил за столом у Изабеллы. Да, она тогда обиделась, но ни тени сомнения на его лице, ни следа испуга или наоборот, злорадства, на лице Виктории тоже не было. Целую безумную неделю они провели вместе, не расставаясь ни на минуту, и он ни разу не дал ей повода усомниться в своей искренности. Что же могло произойти? Как она его заставила? Мерзкая лживая Виктория, что она ему наплела, что он ей поверил?

Ева немилосердно стаскивала своё тело к краю кровати, укладывая его как покойницу. Она чувствовала, как оно дышит, как бьётся его сердце, но сама с собой она не сильно церемонилась. Она расчесала себе волосы, аккуратно укладывая их на грудь – ну, чем не Паночка? Ещё бы венок на голову, скажем, из флёрдоранжа, почему бы и нет? Да немного подкраситься, а то и правда, лежит тут, бледная как сама смерть.

Ева принесла косметичку и стала наносить на своё лицо макияж. Она не хотела есть, не хотела спать, и мысли её были чисты и ясны как никогда прежде.

Кто были эти белые люди с белыми волосами? Они говорили, что у неё получилось? Она изменила прошлое? И овладела голосом? Ева помнила, что уже видела этих людей. С такими же скорбными лицами они держали на руках новорождённого младенца в том её самом первом сне, который она видела, когда умерла. И Феликс, Феликс сказал то же самое. Или это был Бази? Почему он говорил голосом Бази? Он сказал, что я изменила прошлое и правду знает только один человек. Интересно, а это был сон?

Ева закончила макияж. Получилось неплохо. И, кажется, она знала, где ей взять флёрдоранж.

Она представила себе могилу с двускатной крышей памятника, и надпись: «Купцова Е.Н» и оказалась по колено в снегу. И памятник, и надпись, и даже искусственные цветы, правда, под полуметровым слоем снега, грязные и пожелтевшие – всё было на месте, но это было совсем не то время, в котором она «фиксировалась» или как там это у них называется.

Бабушка говорила ей, что нельзя брать ничего с кладбища, но не бросать же там с таким трудом откопанные цветы. Она вернулась, посмотрела на замызганный кустик в своих руках и как есть воткнула его в волосы, которые уже не хотела считать своими. Ей было так спокойно без этого вечно ноющего тела. Если бы ещё вернулся Баз! В конце концов, кто-то же должен объяснять ей как правильно перемещаться, чтобы вместо жаркого июля не попадать в покрытый жёстким настом снег. Она даже посмотрела на свою поцарапанную им голую лодыжку, но нет, показалось. И она снова заорала что есть мочи: