Хотя, конечно, мурашка могла бы и забраться куда повыше, к примеру, на самый верх какой-либо травинки, и уже оттуда, подробно и толково, произвести рекогносцировку окружающего её ландшафта, что она, мурашка, ранее с неизменно сопутствующим успехом делала не раз. Но именно сейчас это сделать было невозможно. И сделать это было невозможно по одной весьма простой и значимо важной причине - всё вокруг: травы, кусты, птицы, мыши, стрекозы, листья, нераспустившиеся соцветия, распустившиеся соцветия, стебли, ветви, завязи, деревья, сама мурашка и вообще всё, всё, всё вокруг, даже невиданные по изящно витой красоте затейливого убранства тонкие паутинные нити,- всё вокруг, весь благословенный промыслом Божьего провиденья, весь благословенный воплощением любви и совершенства, весь благословенный Божий мир, ярко блестя ослепительным великолепием серебра, бриллианта и жемчуга, утопал в холоднотрепещущей свежести утренней росы.

Нависшие причудливыми гирляндами и отражающие в себе как в перевёрнутом зазеркалье, отражающие в себе весь окружающий мир выпуклые, прозрачные, крупные капли этой самой росы, стекаясь между собой, наливаются упругой своей силой и тяжестью, чудно округляются завершённо совершеннейшей своей полнотою и... и, наконец, падают вниз, гулко ударяясь об землю и разбиваясь с этим весёлым, звонким звуком удара, разбиваясь на мельчайшую, не различимую невооружённым глазом, отрадно живительную влажную пыль. Всё было мокро'. Всё было мокро' и обольстительно прекрасно...

Впрочем, не мешало бы заметить, что было холодно. Наш рыбак, усильно вцепившись окоченелыми своими руками в холодный и мокрый руль, чувствовал всем телом, что несколько иззябло продрог. Вместе с тем Ростислав Иванович, едущий впереди на истово чихающем мопедике, был также радостно возбуждён будоражащей мыслью предстоящей ловли и совершенно не обращал внимания на изрядно уже отстающего, совершенно не знающего дорогу и напрочь воодушевлённо запыхавшегося своего сотоварища...

Но здесь, долготерпеливый мой читатель, нам пристало бы остановиться, внимательно осмотреться и несколько свернуть в бок, с тем чтобы перевести дух да покороче свести знакомство с совершенно выбившимся из сил рыбаком. Нелишним при этом было бы проведать имя, происхождение, гражданский статус, горестные или напротив радостные страницы многострадальной его судьбины, а также то, как он очутился здесь, на этой полевой дороге, в раннеутренний час предрассветной росы и тихой дрёмы.

Итак, тот, с кого мы начали своё повествование, именовался Андреем... Андреем Гули... Андреем Вильгельмовичем Гули...

Вижу, вижу, мой избалованный читатель, твою досадливо снисходительную улыбку, знаю, что тебе не раз случалось встречать на страницах иных, занимательнейших повествований куда более затейливо замечательнейшие имена не только главных но и стаффажно второстепеннейших героев.

Авторам, по скверности их неугомонно тщеславного естества, вольно состязаться в остроумной находчивости оригинальных, неслыханных ранее прозваний, вся обольстительная прелесть коих, смею предположить, беззаконно зиждется исключительно на раздражающем ухо неожиданье в сочетании изредка отечественных, а чаще что и вовсе иноплеменных, неизъяснимых по своей важно надуманной эпатажности - звуков и именований. Однако имя нашего заглавного героя ни в малейшей степени не зависит от взбалмошной прихоти сумасбродно находчивого автора.

Со всем откровением, присущим исключительно этим самым бесстыдно сумасбродствующих авторам, смею заверить, что наш Андрей Вильгельмович звался именно Андреем Вильгельмовичем лишь оттого, что отец его, Вильгельм, в давнее, тревожно беспокойное время сороковых годов прошлого века, время бесславно разбойного захвата куса финской стороны своим алчным и неудержимо нахрапистым соседом, решил несколько сподличать пред новой властью, пред обстоятельствами и реалиями нового, принесённого извне бытия, захотел заслужить благосклонный взгляд нового начальства да и вообще, вообще захотел в этом немыслимом котле народов и новых, безусловных к исполнению правил казаться, а в дальнейшем возможно и быть,- быть своим. Именно оттого он и прозвал своего отпрыска на новый, одобряемый и поощряемый манер - Андреем.

Однако же сам Андрей Вильгельмович при знакомстве с новым, ранее не встречавшимся человеком, во всю свою жизнь испытывал чувство истинного, невыразимо величайшего удовольствия и тихо тщеславного удовлетворения, наблюдая приподнято удивлённую бровь собеседника, впервой заслышавшего не совсем обычное сочетание славянского имени и немецкого, отборно немецкого, отчества.

По происхождению, как уже догадывается мой читатель, Андрей Вильгельмович был природный финн. Впрочем, и вся его лысовато курносая физиономия тут же и тотчас же спешила будто нарочно прыгнуть в глаза да и сообщить первому встречному, что эти решительно ничего не выражающие черты обличья, эти худые плечи, эта сутулая спина невысоко невзрачной и щупло непоказной его фигуры принадлежали, принадлежат и могут исключительно принадлежать уроженцу суровых скал да сосновых лесов пустынно неприступной и отдалённо глухой финляндской стороны.

Вообще, Андрей Вильгельмович был безобиднейшее и смиреннейшее существо из той безвредно бестолковой породы тихих и скромных людей, спешащих со всем и всегда тотчас же достоверно согласиться, даже и с внутренним ощущением собственной, чаще всего надуманно измышленной, вины.

Нельзя бы сказать, что судьба Андрея Вильгельмовича с самого начала складывалась несколько неудачливым и скверно несчастливым образом. Вовсе даже напротив - по окончании школы Андрею Вильгельмовичу посчастливилось поступить в военное училище (по интендантской части); пути, открывающиеся пред молоденьким (и уже тогда начинающим слегка полновато лысеть) лейтенантиком, казались привлекательно многообещающи, возможности - соблазнительно значительны.