— Это не бренди.

— Это лучший контрабандный товар, синьор.

— Принеси виски.

— У нас этого нет.

— Тогда дай мескаль.

— Гринго этого не пьют.

— Гринго не пьют, зато пью я… Вижу, что ты не любишь гринго…Об одном прошу не плюй мне в тарелку…Этим ты сильно меня расстроишь.

…«Нermano», радостно щерясь пеньками обломанных передних зубов, поставил залапанную бутылку с плавающими в ней парочкой пухлых гусениц. «Пикничок раздутых трупиков». Налил в глиняный стакан, вместе с жидкостью туда же плюхнулась выцветшая бледная тушка. Медленно выцедил мескаль, придавил передними зубами проспиртованное тельце и медленно разжевал его…У мексиканца только лицо дёрнулось.

Поворошил оловянной ложкой в буром месиве: «Вот какая она — мексиканская глазунья. Соуса чили, что ли налил туда? Когда ещё поешь не в сухомятку….». Сосредоточенно стал черпать ложкой за ложкой это варево.

… Собрал со дна толстой глиняной тарелки прилипшие волокна козлятины куском кукурузной лепёшки и сунул его в рот. Завернул в чистую тряпицу тортильяс. Прислушался к разговору за соседним столом.

— Это всё новый священник. Нанял el pistolero и бандитов. Он нас учил, что мы не должны «…позволить, чтобы ведьмы жили среди нас… Как порождение ночи… что дьявол несёт в душу человека»… «Вот сожгут её кто нас лечить будет?»

— …А в Ка. Карри…Каррисале эти одному недовольному сняли кожу с груди, со спины, с подмышек — такими пластами, чтобы было похоже на лепестки цветов, привязали к столбу на базарной площади и так оставили. Это они называют «розой» из Охинаги.

— … Ещё двоим отрезали головы и зашили во вспоротые животы…

— Не хотите ли заказать песню, сеньор?

Гитара с лаком вытертым до дерева пятнами, засаленная расшитая куртка. От подошедшего разило потом, немытым телом.

—. Выпьете со мной? Присаживаетесь. Придвинул ногой к марьячи колченогий табурет.

— С Вашего позволенья, синьор потянул руку к «бренди». Набулькал в кружку, взяв её с соседнего стола, где ещё не убрали посуду. Провёл тыльной стороной ладони, по обвисшим после макания в кружку, мокрым усам.

— Что тут в вашем городе происходит?

— Плохо у нас, сеньор. Наш падре Марк Сегундо де Концельйе невзлюбил здешнюю колдунью Ауксилиадору.

…Когда укусила носатая гадюка мою девочку Марисоль. Кто спас мою «гуэриту» [24] ? Наша колдунья. Ехать к доктору далеко и дорого. А лечить он без денег не будет. Она лечит за мерку муки, курицу, вязанку хвороста или за то кто что и сколько сможет…

И оплату принимает, только если лечение помогло. Надо она и роды примет и грыжу вправит, если надо и залатает, когда шкуру ножом попортят…Как же мы без неё жить будем?… Вот и сейчас… Напала на наших детишек какая-то болячка. Сгорали они от жара и задыхались от какой-то дряни, что забивала их маленькие горлышки. Наша колдунья серебряной трубочкой отсасывала из их ротиков весь этот гной…Вот, когда мой младшенький — мой «гордито» заболел, я побежал не к падре, а к ней….Вот сейчас он и жив и на поправку пошёл…А у тех кто побежал сначала в иглесию [25] детишки считай у всех померли. Вот падре и в проповеди сказал, что это наказание за грехи и за то, что верят не в Святую Деву, а в Святую Смерть… И то, что колдунья не лечила, а через трубочку высасывала из невинных детишек душу («Ложь бывает разная — милая, обычно используемая женщинами, корыстная… эта же была страшной. Чудовищной. Но именно в такую ложь и можно легко поверить», — мелькнула мысль у Мэтта). Падре своим враньём высосал остатки мозгов родителям. Они хорошие люди. Но они настолько бедны и несчастны, что им просто необходимо хоть кого-нибудь ненавидеть…Сжечь они её не решаются, а хотят изгнать из неё дьявола… Я, большой сильный мужчина. Я боюсь. А что я? Вот Санчес хотел помешать и esa [26] из тех, что нанял священник, убил его. Все сидят по домам и боятся всех и самих себя. Ждут когда это кончится…

— Меня учили обходиться без врачей — чтобы тебя не подранили. Там не то, что ветеринара и коновала не сразу найдёшь. А местные скоторезы только и умеют, что яйца бычкам отрывать… Где живёт эта колдунья?

— Не лезьте на гауйяво, синьор, Вы ничего не сможете изменить.

— И всё же…Где?

— Там ниже по улице за posada [27] , не доходя до иглесии.

Стрелок поднялся, бросил на стол горсточку тлако [28] и сентаво. Несколько монет пододвинул к певцу.

— Сыграй что-нибудь.

Вышел, задев плечом за необструганный деревянный переплёт, а затем дверь за ними с лязгом захлопнулась. Слышно было, как марьячи заблажил ранчеру:

«Вот и ждите, пока вашу змейку оторвут и засунут вам же в задницу».

На церквушке неподалёку дребезжал и дребезжал надтреснутый колокол.

«Так обычно и бывает. В самый последний момент, когда думаешь — ну вот, уже все, почти дома — обычно начинается самое дерьмо».

По растрескавшейся каменистой земле улицы завивалась пыль. Глинобитные стены по её сторонам, как берега пересохшего русла реки, по дну которой когда-то в сырой от дождей глине колеса телег проложили глубокие колеи. Нищая желтизна домов, зловещая тишина, нарушаемая только дребезжанием надтреснутого колокола. В грязной канаве рылись свиньи, тощие и чёрные. Жалкие облезлые дворняги, прижав уши и поджав хвосты, заметались туда-сюда выскакивая из под копыт. Разбежавшись обиженно завывая, украдкой выглядывали из под щелястых ворот.