Она дождалась, когда у деда загорится свет в окошечке, и направилась к себе.

В эту ночь Галина Андреевна спала неспокойно. Несколько раз просыпалась и забылась лишь под самое утро. Проснулась на рассвете от тяжкого и неожиданного предчувствия, поразившего ее в самый момент пробуждения.

Тут же в панике торопливо оделась, вовсе не понимая, что с ней происходит. Не умылась, едва подобрала волосы пучком и побежала к домику деда Макара. Еще до того как постучалась, уже знала, что ей никто не ответит. И все-таки сердце холонуло, когда на долгий и громкий стук ей отозвалось молчание. Она обежала дом и стала барабанить в окошко. Даже ладонь занозила о какую-то деревяшку, но вгорячах не заметила.

Так же бегом, не разбирая дороги, по грязи, чуть примороженной за ночь, она добралась до избушки Петрухи и торопливо ему все рассказала. Петруха со сна ничего толком не понял, но попытался ее успокоить, сказав, что дед Макар стал чуть-чуть глуховат. Впрочем, он собрался с ней, чтобы самому попытаться разбудить. Дорогой они еще забежали к дяде Феде.

Дядя Федя колол дрова во дворе. В кепочке, в телогрейке, вечный огрызок папиросы зажат в зубах. Втроем они походили вокруг домика деда, постучали, и дядя Федя сказал:

— Будем взламывать.

Топором, который притащил с собой, он чуть отжал дверь, и щеколда отлетела. Он вошел первым и с порога, взглянув в сторону постели, произнес коротко:

— Готов.

И тут же вышел вон.

Галина Андреевна со страхом посмотрела на дядю Федю, потом на постель и сразу увидела, что дед Макар лежит в необычной позе, на боку, лицом к полу и губы у него вытянуты трубочкой, как от обиды. Одеяло сползло, обнажив неестественно желтую, согнутую в колене ногу, будто он собирался сойти с кровати. Кургузая маечка открывала задубевшее тело.

— Вы можете подождать, пока я схожу в милицию? — спросила Галина Андреевна Петруху.

Тот кивнул и Приблизился к покойнику, не сводя с него глаз.

— Подождите, пожалуйста,— повторила она и не узнала своего голоса, так он вдруг сел.— Здесь или... на улице.

У домика дожидался дядя Федя.

— Звонить?

— Тут близко. Я без звонка дойду.

— Пойдемте вместе,— сказал дядя Федя.— Мне на работу. Я только забегу переодеться.

Дорогой спросил:

— Отчего же он? Он же не жаловался?

— Жаловался... Вчера... Я его последняя видела. Он говорил, что жмет сердце.

— Может, инфаркт? — предположил дядя Федя.

Галина Андреевна покачала головой.

— Ах, ну какая теперь разница! Ведь умер же! Вы можете помочь... Сколотить ему... Это...

Галина Андреевна не смогла произнести «гроб», но дядя Федя понял, кивнул. На перекрестке, за Вальчиком, простился.

Милиция приехала часа через полтора. Галина Андреевна с Петрухой замерзли, пока ожидали ее на улице. Из милицейского газика вышел капитан и молодая женщина в белом халате под пальто.

— Где? — спросил капитан.

Галина Андреевна указала на дверь и вошла последней.

Капитан проворно огляделся, не взглянув даже на покойника, взял валокордин со столика, понюхал и передал докторше. Потом перелистал книгу, лежавшую тут же на столе. Мельком осмотрел бумаги и задержал взгляд на стоявшей посреди стола машине с планетами.

— Астроном? — спросил без интереса и пододвинул стул. Достал из портфеля листок бумаги и стал быстро писать.

Галина Андреевна и Петруха молча стояли у дверей и смотрели на капитана.

Докторша, не притрагиваясь, обследовала тело, что-то шепнула капитану.

— Да, можно,— ответил тот.

— Вы родственница покойного? — спросила докторша, повернувшись к Галине Андреевне.

— Нет,— сказала она негромко.

— Он что же, один? Ну, все равно. Его нужно доставить в морг. У вас машина найдется?

Галина Андреевна пожала плечами и посмотрела на Петруху.

Докторша опять шепнула капитану, тот кивнул, не отрываясь от бумаги.

— Ладно. Не ищите. Мы пришлем.

Капитан, ни слова не говоря, оставил листок на столе и пошел к машине. Галина Андреевна слышала, как он на ходу произнес, обращаясь, по-видимому, к докторше, а может, к шоферу:

— Шараповка. Вот и разберись тут. На днях мы это все сроем...

Милицейская машина уехала, а Петруха и Галина Андреевна остались у домика.

— Вы завтракали? — спросил Петруха.

Она покачала головой.

— Пойдемте, я приготовлю яичницу.

— Спасибо. Не смогу.

Они даже здесь, на улице, разговаривали тихо, будто боялись потревожить умершего.