Ну, Агафья упрямая, знахарку не послушалась. Думает — а ну как попытать счастья? Полежу, думает, на валуне: будет толк — хорошо, а не будет — так и ничего. Болотце-то недалеко, вечером уйду, до утра вернусь домой, никто и не заметит.

Дело осенью было. Вот выдался погожий день, надела Агафья мужнины старые сапоги, рогожку прихватила накрыться и пошла к болоту. Взяла у соседей лодку и на тот берег погребла. К вечеру добралась она уже до болота и, пока солнце еще не село, стала его кругом обходить, искать в осоке проход к валуну.

Ходила, ходила, а прохода все не видно. В сапогах жижа хлюпает, рогожка вся в грязи испачкалась, в волосах ряска, налицо паутина налипла. Мухи жужжат, и болиголов сладко пахнет.

Тут и вечереть стало. Замаялась Агафья, отошла чуть поодаль от низины и села на сухое место у березки передохнуть. Рогожкой прикрылась и сама не заметила, как заснула.

Да только долго не проспала. Солнце зашло, и потянул по болоту мозглый ночной ветер. Вскоре и луна из-за кромки леса поднялась; пролетел низко козодой и стрекотом разбудил Агафью.

Агафья глаза со сна протерла, рогожку откинула и осмотрелась. В ту ночь луна была полная, ночь светлая. Все болото видно Агафье. Лег на болото белый туман, а посредине из него черной грудой торчит валун.

Сидит Агафья и смотрит на валун. Думает, что уж не доберется, ночью-то впотьмах еще трудней проход искать. Тут у дальней опушки леса, с северной стороны, будто тень какая-то промелькнула. Присмотрелась Агафья, а тень стоймя к болоту движется, как будто человек на двух ногах идет. Вышла тень с опушки и к валуну через туман побрела.

Смекает Агафья: «Если этот человек дорогу к валуну нашел — неужто я не найду?» А с западной стороны еще одна тень, потом еще две — с юга. Идут-бредут через туман, как будто не по болоту, а по торному пути. Собралось их у валуна не меньше дюжины: стоят, покачиваются и о чем-то шепчутся между собой. О чем, Агафья не разобрала: далеко и непонятно. Только будто сосны шумят под ветром.

Заприметила Агафья, где ближняя тень по болоту шла, и сама по ее следу поползла. Ползет она в тумане, руками кочки нащупывает и шуму старается не делать. Совсем близко подползла, а тут, как назло, защекотало у нее в носу. Хотела она нос утереть, да не успела — и как чихнет! Тени вмиг затихли и головы повернули в ее сторону, все разом. Смотрит на них Агафья и видит — не люди это, а только тени. Сделаны они из черного дыма, и ни рук, ни ногу них нет. Вместо глаз у каждой тени две дыры, а за дырами небо ночное виднеется и звезды блестят.

Тогда как раз ветер с Реки подул, сильно-сильно. Закачались тени, забормотали что-то и стали пропадать в воздухе, как дым, одна за одной. И туман тоже улетучился. Совсем вокруг стало ясно, и луна так ярко засветила, как будто их на небо две взошло.

А надобно сказать, что ночь та была особенная, второе полнолуние за месяц. Такое ведь не каждый год случается. Агафья про то знала и нарочно в лес пошла. В такую ночь, говорят, великие чудеса происходят.

Огляделась и видит — стоит она посреди болота на твердой земле, а до валуна рукой подать. Подошла к нему и сверху легла. Верхушка у валуна теплая, будто каменка в бане под утро. И ветер сразу утих. Не успела кукушка в лесу десять раз прокуковать, как заснула Агафья глубоким сном. И во сне ребеночка новорожденного видела.

2. Роженица

Вернулась Агафья в деревню под утро. Идет по деревне вся грязная, подол порван, волосы к лицу прилипли, а так улыбается, будто ангелов небесных перед собой видит и их пению внимает.

Зашла в избу. Муж ей, Петр, навстречу:

— Где ночесь была?

Агафья в ответ:

— На болото ходила клюкву собирать, туесок потеряла, дорогу домой не могла найти, вот и проблукала до зари.

А какая клюква — заморозков-то еще не случалось в тот год! Муж на нее очень злой сделался:

— Зачем врешь? Говори, с кем была!

А она в отказ, все про клюкву твердит и туесок потерянный.

Пригрозил муж тогда, что еще раз про такое узнает — со двора прогонит. Ну и поколотил маленько, как же без этого. Агафья поплакала, но к вечеру отошла и по хозяйству стала хлопотать. Накормила мужа, напоила, на печку положила, сама к нему улеглась и занавеску задернула.

Минул месяц, потом другой. Зима за половину перевалила, и стала Агафья чувствовать, что тяжелеет, в брюхе у нее что-то ворочается. Только мужу говорить не стала, не знала, осерчает он или обрадуется. Решила погодить. Ну и сглазить ребеночка боялась — известно, народ у нас суеверный.