Выйдя утром из поезда, я прямо с вокзала отправился к доктору Головачеву. Мне было уже неважно - искала меня милиция или нет. Мне надо было увидеть кого-нибудь, кто знал меня больше, чем последние два-три дня. Я смертельно устал быть незнакомцем.

Головачев встретил меня чрезвычайно приветливо. Он много говорил, постоянно пожимал мне руку, то и дело выбегал в соседнюю комнату, где его жена кормила только что появившуюся на свет дочь. В середине нашего разговора он вынес показать этого сморщенного ребенка и начал вертеть конверт с ним, как куклу, а когда я испугался, он сказал, что это все ничего и что он сам медик и поэтому знает, как надо.

Успокоившись и вернув ребенка своей жене, Головачев сообщил, что в Америке умерла Мэрилин Монро, и от этого его жена не может выйти ко мне из соседней комнаты.

"Ревела все утро. Теперь у нее опухло лицо, и она вас стесняется, молодой человек. Так что вы извините".

Когда я спросил про Любин аборт, он наконец немного смутился и сказал мне, что иначе поступить было нельзя.

"Я не мог давать ей пустышки вместо таблеток. Вы же понимаете. Хоть она и обижалась на это. Потому что ей хотелось быть, как стиляги. Но я сказал ей, что стиляги не сумасшедшие, что они попали в больницу из-за политики. А ей нужны настоящие лекарства... Однако они нанесли бы вашему возможному ребенку непоправимый вред. Поэтому пришлось пойти на операцию".

Я сказал ему, что все понимаю и что мне не нравится только фраза "возможный ребенок". Головачев извинился, еще раз пожал мне руку, я встал и ушел.

Перед самым уходом он спросил меня - вернусь ли я на работу в больницу. Очевидно, он никак не связывал мое внезапное исчезновение с побегом Гоши-Жорика. Я сказал, что нет, не вернусь. А потом вышел от него, так и не увидев его опухшей от слез жены.

Спустившись в метро, я остановился посреди станции, не в силах решить, в какой мне сесть поезд - справа или же слева. Разницы, в принципе, уже не существовало. Все поезда на свете шли в ненужном для меня направлении. Я чувствовал себя, как Христофор Колумб, понявший, что точка возврата осталась далеко позади и питьевой воды на обратную дорогу в любом случае не хватит. Плыть можно было только вперед.

Странна и туманна участь того, кто решил попасть на восток через запад.

"А куда этот идиот делся?
– сказал кто-то вдруг позади меня женским голосом.
– Я думала, вы вместе".

Обернувшись, я обнаружил перед собой ту самую девушку, из-за которой разгорелся весь сыр-бор с поножовщиной на злосчастных танцах в академии Жуковского.

"Нет, мы не вместе, - сказал я.
– Он украл пластинки Элвиса Пресли".

"Элвиса Пресли? А кто это?"

"Один американский певец".

Она чуть наморщила лоб:

"Как Ван Клиберн?"

"Ну да, только он вообще-то поет... То есть он не совсем пианист... Но это неважно".

Я никак не мог вспомнить ее имени и от этого чувствовал себя довольно неловко. Просто стоял и ждал, когда она уйдет. Но она почему-то не уходила. Людской поток обтекал нас, прижимая друг к другу все ближе и ближе, а она не переставала рассказывать мне всякую чепуху, пока не упомянула, наконец, того происшествия на танцах.

"А что случилось с курсантом?
– затаив дыхание спросил я.
– С тем, которого Гоша-Жорик порезал?"

"Да ничего!
– Она беззаботно тряхнула толстой косой.
– Швы на руку наложили - и все. У них там постоянно кого-нибудь режут. Дураки. Я больше туда не пойду".

"На руку?
– сказал я.
– Только на руку?"

"Ну да, а куда же еще? Он ему всю ладонь распластал. Вот от сих пор до сих. Ой, на себе же нельзя показывать! Есть такая примета. В общем, сантиметров десять, наверное, шрам. Здорово, конечно, вы тогда меня до двери проводили".

Я извинился перед ней и хотел нырнуть в переход, но она схватила меня за рукав и продолжала болтать как ни в чем не бывало. Очевидно, ей не хватало собеседника. Только я был не самым лучшим кандидатом на эту роль.

"А почему у вас такие грустные глаза?
– огорошила она меня вдруг вопросом.
– Вы ведь меня не слушаете. У вас что-нибудь случилось, да? Что-то серьезное? Кто-то болен?"

Я сказал ей, что нет, что все, в общем, здоровы и что я благодарен ей за участие, но мне нужно идти. Тогда она снова схватила меня за рукав.

Вечером, когда мы поднялись к ней на шестой этаж, она еще раз заверила меня, что ее подруга вернется с практики только через неделю, а соседям по коммуналке на все наплевать. Я взял ее за затылок и впервые поцеловал не Любу. Губы у этой девушки были твердые и прохладные. Я все еще не мог вспомнить, как ее зовут.

"Ух!
– задохнувшись, сказала она, когда я отпустил ее и вынул из кармана свою тоненькую свечу.
– А это зачем?"

"Надо зажечь ее перед тем, как войдешь в дом, - сказал я.
– Есть такая примета".

* * *

После происшествия с кварцевой лампой я еще несколько дней забавлял своим лицом студентов и соседей у себя во дворе. Мало того, что лицо было загоревшим ровно наполовину, оно к тому же оказалось загоревшим под Новый год.

– Готовитесь к карнавалу?
– спрашивали коллеги на кафедре и подмигивали, как будто от этого мне должно было стать ужасно смешно.