"Хорошо пошмонали, - говорил мне Гоша после того, как переполох улегся.
– А ты знаешь, между прочим, что значит слово "шмон"?

"Нет", - отвечал я.

"Надо же. А по виду вроде еврей".

"При чем здесь это?"

"Шмон" по-еврейски значит "восемь часов".

"Ну и что? Мне все равно непонятно".

"В восемь часов раньше в тюрьмах был обыск. Обязательно каждый день".

"А там что, сидели одни евреи?"

"Выходит, что так. Я тебе потом про эти дела много чего расскажу. Поможешь свинтить отсюда? Только не сейчас. Мне еще здесь покантоваться надо".

А через несколько дней, стремясь, очевидно, завоевать мое окончательное расположение, он рассказал мне, что произошло в больнице с Любой. И я был потрясен, и раздавлен, и даже сначала просто не хотел верить ему. Но он настаивал и говорил, что "у баб так бывает", и если в первый раз, и так поздно, то они, действительно, иногда сходят с ума. Хоть ненадолго.

"Клинит у них, понимаешь?
– говорил он, хватая меня за плечо.
– А у тебя самого бы, думаешь, не заклинило? Ходишь, ходишь до тридцати с лишним лет, а потом вдруг - бац!
– и вот это. А ты ведь еще моложе ее лет на пятнадцать".

"На десять", - потерянно говорил я.

"Без разницы. Для нее это как целая жизнь. И тут она от тебя еще это. А в дурдоме таблетки. Сам понимаешь. В общем, нельзя".

И когда я, наконец, поверил и отправился, как освободительная армия, прямо из больницы домой, полный всепрощения, нежности и поддержки, стоило мне только открыть дверь и заикнуться сначала тремя словами "я все понимаю", а потом еще словом "аборт", как вся моя жизнь на этом остановилась. Свернулась и прекратила существование.

Перепуганный Соломон Аркадьевич успел вытолкнуть меня за дверь и под страшные Любины крики попросил пока дома не появляться.

"Вы понимаете, молодой человек? Ее состояние не стабильно. Врачи делают все, чтобы она перестала думать об этих вещах. А вы тут приходите и чуть не в рупор кричите!"

"Но я же не знал".

"Это не важно. Вам есть где переночевать? Она не должна вас видеть".

Вот так я оказался на том диване, который стоял в ординаторской. Головачеву это было даже удобней. Во всяком случае, споры из-за графика ночных дежурств в коллективе больше не возникали.

Но Гоша-Жорик все равно чувствовал себя виноватым.

Еще бы. Где я теперь должен был переписывать эту несчастную вторую главу?

Чтобы хоть как-то утешить меня, Гоша рассказывал мне истории из своей жизни. Он говорил, что, когда мы с ним "свинтим отсюда", мы первым делом отправимся в Киев. Потому что он там работал на хлебкомбинате и у него там много друзей, которые просто завалят нас всем необходимым.

"Мы тебе такую цыпу найдем - забудешь о своей Марусе".

"Она не Маруся", - говорил я, лежа на жестком диване и отвернувшись к стене.

"Ты на Крещатике цып не видел".

"Нет, она не Маруся".

В подтверждение своего киевского реноме он неустанно развивал образ хлебкомбината в качестве локального и не утраченного еще рая, приводя какие-то фантастические истории о невероятных количествах выпитой водки, сожженных роялях, обманутых Дедах Морозах и еще невозможно вслух повторить о чем. Рассказчик он был хороший, хотя иногда увлекался и уходил от темы. Это я понял даже несмотря на то, что почти не слушал его. Догадался по интонациям. Впрочем, один эпизод я выслушал довольно внимательно. Рисовал пальцем на обоях круги, но все-таки слушал. Потому что там фигурировал нож.

История звучала примерно следующим образом:

Гоша-Жорик (вскакивает со стула и подбегает к стеклянному шкафу). Не веришь мне, студент? Не веришь, да? Я ведь вижу, что ты не веришь.

Я (лежит на диванчике, свернувшись от переживаний, не в силах вытянуться во весь рост). Ты осторожнее там у шкафа. Крыльями не маши.

Гоша-Жорик. А ты знаешь, как такие вещи могут обидеть человека? Когда вот так вот не верят. Я тебе чистую правду рассказываю. Матерью могу поклясться. Или слово комсомольское дать.

Я. Не надо мне комсомольское. Рассказывай дальше. Чего ты вскочил?

Гоша-Жорик. Так ты же не веришь!

Я. Нет, я тебе верю. Хотя мне, знаешь ли, все равно. Ты рассказывай. Главное, не молчи. И не маши там руками.

Гоша-Жорик (немного успокаивается и возвращается к своему стулу). Тогда я себе еще спирту налью.

Я. Не обожги горло.

Гоша-Жорик (выпивает из прозрачной мензурки и отламывает черный хлеб). В Киеве пекут в тысячу раз лучше. В Москве тут не дрожжи, а глина. Чувствуешь? Совсем ведь не поднялось. (Протягивает лежащему Я кусок хлеба, но тот отворачивается к стене). И правильно, что не хочешь. Я тоже его есть не могу. (Съедает весь хлеб.) Просто жрать охота. От спирта, наверное. Про что я рассказывал?