Тогда Виктор, сызмала не приученный придерживать коней, видя, что с новыми переводами дело как-то подзавязло, вышел на Клима Даниловича с разговором. Так и спросил, долго ли они еще будут мяться и жаться, то есть ваньку валять? (По смыслу, конечно, так спросил, а не по тону, достаточно сдержанному.)

Шеф начал было опять ему разъяснять, что главное — удержать дело, не дать его развалить или возглавить некомпетентным людям.

— Ну хорошо, — спрашивал Витя, уже наперед зная, что это начало конца, — вот вы его удерживаете, и что тут хорошего?

— Как что?

— А так. Вы его удерживаете на месте. А дело-то надо делать.

Как же давно это было? И неужели все они еще живы? Ведь они и тогда — все всё понимали. А понимание — смерть, говорят, и тупик. Но, оказывается, можно все понять, а потом и еще прожить треть или четверть жизни, чтобы только проверить, в чью дудку дудело время и кто, стало быть, правильнее из них все понимал.

Ростовцев Клим Данилович рассуждал тогда так: пусть кто-то наверху, в Комитете, теряет интерес к информации по экономическим реформам в соцстранах. Пусть он теряет интерес и — в силу своего веса — неизбежно гасит этот и подобные ему интересы внизу и вокруг себя. Исторический процесс-де зигзагообразен, но время, его автоматический ход не позволяют затушевать и свести на нет объективно назревавшие перемены. А значит, важно только славировать, не остаться не у дел, тактически выдюжить, а стратегически — бог, во образе неумолимого хода времени, — вынесет всех в открытое, чистое пространство нужной всем деятельности.

В пользу такого ростовцевского объективно-исторического оптимизма говорило немало и, прежде всего, расцвет новых, а стало быть, прогрессивных методов экономической науки.

Теория игр, линейное программирование, математико-экономические методы — все это тогда, со второй половины шестидесятых, мощным и неудержимым потоком пробивало и уже, считай, пробило себе дорогу, все это вывалилось наружу и растекалось вширь, окончательно, казалось, отшвыривая и заминая старые методы, а значит (так выходило по Ростовцеву), и старые, традиционные цели планирования и управления.

Новые методы и новые люди. И никто их не сдерживал и интереса к ним не терял. Никто не снижал их тиражей, не урезывал их финансирования, не замалчивал результатов. Напротив, в каждом солидном экономическом НИИ создавались свои лаборатории или отделы математико-экономических методов, и — словно этого оказалось мало — возник даже отдельный институт таких методов, происходил резкий рост, даже всплеск числа публикаций и защит кандидатских и докторских диссертаций по этим методам.

Методы… Новые методы и новые люди. Вот на что рассчитывал Ростовцев. Целая армия вновь выросших, профессионально подготовленных людей, ставших вдруг кандидатами наук и возглавивших самостоятельные научные подразделения. С огромными — по сравнению с неостепененными научными сотрудниками — зарплатами, с реальными должностями и возможностями дальнейшей самостоятельной работы. С новыми возможностями и вновь приобретенным влиянием. Чего же боле?..

Но Карданов, уже тогда зная очень прилично математику, вполне профессионально разбираясь (несколько годичных спецсеминаров на мехмате МГУ плюс постоянное самообразование) именно в новых и даже новейших математических методах и направлениях, — таких, как теория множеств и математическая логика, алгебраическая топология и линейное программирование, не мог быть уже оглушен, как и большинство чистых экономистов, самим только обилием и безупречным, стопроцентно выглядящим наукообразием этих новых методов. А у большинства старых ученых — старых не всегда только по возрасту, а скорее старой, традиционной школы и подготовки — безусловное доверие ко всей этой якобы революции возникало прежде всего из элементарного непонимания.

Раз люди делают что-то, абсолютно простому смертному непонятное, значит, это что-то вполне научное, и наука, объективность всегда и при всех случаях только выиграют от этой их деятельности. А тут еще и эффект стадности сработал: кругом же все признают, консерваторы замшелые и те поругивают да похваливают, как же, мол, ребята, конечно, горячие, но… не моги без новой волны. Иначе отстанешь и исчезнешь под волнами мирового научно-технического прибоя. И все это существовало, печаталось, узаконивалось, диссертации утверждались… И сердце Клима Даниловича Ростовцева трепетно рвалось навстречу всему этому, а ум был призван настороженно всхрапывать, не дремать, не дать быть оттиснутым в сторону в эти новые, бесповоротно наступающие времена.

Но Карданов: вино вливали в новые мехи, он не спорил. Но, зная прилично эти самые новые мехи, не мог он не приглядываться и к самому вину. И видел, что ребята, конечно, горячие, но… то ли не замечают, то ли им все равно, но только большею частью с упоением вливают самое что ни на есть старое вино в новые мехи. Ростовцев считал, что новью методы автоматически повлекут за собой новое содержание. Что математические методы — это и есть уже чуть ли не экономические реформы.

Но Карданов: изумленно видел, как виртуозно они наловчились моделировать, рассчитывать, оптимизировать. Но что именно они моделировали, оптимизировали и т. п. — молодым, горячим ребятам (чересчур и как-то вдруг ставшим хорошо оплачиваемыми), по сути дела, было и неинтересно. Плюс — так плюс, минус — так минус, а для пущей элегантности можно и ноль смоделировать, в ряд его разложить и перекроить многомерно — лишь бы глаз радовало математическим великолепием и на диссертацию тянуло.

Они — эти молодые, горячие ребята (и среди них очень скоро он мог уже числить и своего старого приятеля Юру Гончарова) — очень быстро защитились, накупили тогда еще дешевых кооперативов, машин, дубленок, потом поразводились со своими женами, еще раз понакупили кооперативов (на этот раз — индивидуального проекта) и т. д.

Видел все это и недоумевал (негодовал в душе) не только Карданов, но и Катин отец, замзавотделом в Комитете Николай Яковлев, — шишка немалая и определенную когорту своих стареющих сверстников выражающая. Их негодование и непонимание. Он выражал, но ничего не мог поделать. Его (и его когорты) начальники, люди поопытнее и повыше сидящие, не могли не радоваться чрезвычайно ловкому, исторически раскладывающемуся пасьянсу: они не ставили палки в колеса научно-техническому и даже математическому прогрессу. Упаси боже! Они даже возглавили его. Они не перечили, они дали этим молодым и горячим все, что тем причиталось: степени и должности, оклады и перспективы. И чем взбаламученнее казалось море на поверхности, тем спокойнее становилось на душе, в глубине. Сияющие математические доспехи, выходило, еще надежнее прикрывали дряхлеющего рыцаря традиционной централизации и всех старых идей планирования и управления.