В окно он увидел, как отец выходит из сарая и идет к маленькому домику, отделенному галереей от хозяйского дома. Старый Вурглавец, хотя был уже пенсионером, по-прежнему батрачил на вдового Исидора Хаутцингера, а жена его вела дом хозяина и его взрослого сына. Но в данный момент обоим старикам было совсем не до работы. Они хотели быть свидетелями того, как их сын — так они считали — вступит в новую жизнь.

Франц услышал, как мать говорит отцу:

— Не путайся под ногами!

Вурглавец опустился на стул.

— Не вздумай трогать кофе, это для Франца!

— Да знаю, знаю! — отвечал Вурглавец, который и не собирался брать кофейник.

Франц затянул потуже галстук и вышел в кухню.

— Зачем мне столько кофе, — сказал он, — можешь спокойно налить отцу.

— Пей сам!

Фрау Вурглавец придвинула сыну кофейник и два бутерброда с грудинкой. Обычно к завтраку ему давали один бутерброд с салом.

— Если я все это съем, то уж наверняка провороню автобус, — сказал Франц, с аппетитом принимаясь за еду.

— Ешь-ешь, — приговаривала мать, — кто знает, долго ли еще тебе праздновать.

«Ну и представления у нее», — подумал Франц. Он достал из буфета чашку и налил отцу кофе.

— Опять ты не был у парикмахера! — сказала мать.

Франц невозмутимо продолжал завтракать. Он знал, что мать вовсе не думает о его прическе. Она не закрывает рта просто потому, что не может перенести, что отец и сын молча сидят за столом, словно сегодня самый обычный день.

— Сейчас у всех такие волосы, — заметил отец.

— Да помолчал бы ты! — возмутилась мать. — И воротнички вечно грязные.

Мать зашла за спину Франца, окинула взглядом его длинные черные волосы, почти целиком закрывавшие воротник, и покачала головой.

Когда Франц шел по двору, родители с гордостью смотрели ему вслед. Сейчас даже мать не нашла бы, к чему придраться. Франц должен был пройти полдеревни, так как остановка автобуса находилась возле гостиницы «Шторхенвирт». Деревня точно вымерла, все жители в это время в поле. Франц дошел до старой асфальтовой дороги. Он сам себе казался дачником. И радовался, что не встретил ни души.

Дорогу сто раз чинили, но выбоин на ней было больше, чем заплат. Когда Франц ехал на мопеде, это не так бросалось в глаза, потому что ездил он по обочине — уже не по асфальту, но еще и не по лугу, а между ними, по полоске твердой земли и мелкого песка. Он запустил камнем в чей-то двор и обрадовался, когда камень ударился о кадку. Удар получился глухой, так как в кадке была земля, а в земле рос олеандр.

Крестьянские дома и надворные постройки были соединены стеной, отделявшей дворы от дороги. С дороги все дома казались на одно лицо. Но достаточно было заглянуть во двор, чтобы убедиться, до чего же они на самом деле разные.

В табачном киоске напротив «Шторхенвирта» Франц купил газету, чтобы было что почитать в дороге. Поэтому он развернул ее только уже в автобусе. В статье на второй полосе он прочитал, что в Австрии появляется все больше машин и все меньше детей. «А люди еще удивляются, что они несчастливы».

Франц оторопел. У него не было ни ребенка, ни машины. Но если он чего-то хотел, так это машину, ведь не во всякую погоду приятно ездить на работу на мопеде. Неужто с машиной он был бы несчастнее? И неужто же есть какая-то связь между машиной, счастьем и несчастьем?

Франц не был в этом уверен. Автобус опять остановился. Францу казалось, что остановки у него после каждого второго поворота.

«Вот опять статья, — подумал он, — о которой стоит поговорить со Штадлером. Уж он-то точно сказал бы, что сам думает и что надо думать по этому поводу нашему брату».

Но теперь все уже позади. Конечно, Франц мог бы разыскать учителя, но это уже совсем не то, что регулярно встречаться с ним в училище, вместе с теми однокашниками, которые, так же как и Франц, считали, что со Штадлером можно говорить обо всем, и тоже испытывали потребность в общении с ним.

Штадлер и сам нуждался в таких беседах. Особенно он любил дискутировать с Францем, ибо тот, хотя бы уже в силу своего возраста, обращался к Штадлеру с несколько иными проблемами, нежели другие ученики. Ведь Франц только семнадцати лет от роду начал учиться на каменщика. Окончив школу старшей ступени, он по настоянию отца и его хозяина остался в деревне — потерянные годы, считал он теперь.

До Штадлера Франц никогда не встречал людей, называвших вещи своими именами, без всяких прикрас. Поначалу это доставляло ему огромное удовольствие, потому что так говорить обо всем он тоже умел. И у него возникали все новые и новые вопросы.