Вслед за ними показался узбек в черно-белой тюбетейке — важный, с портфелем, в военных галифе. И в тапочках на босу ногу. Тапочки и решили наши колебания.

— Бей пузанов в чеплашках! — прошипела Маня, и мы дружно послали снаряды.

И нарвались! Бабай завопил, забарабанил в калитку. Мы, пригнувшись, побежали за дом. А бояться-то было нечего. Калитка наша запиралась на кованную кустарным способом цепь с гранеными звеньями. Попробуй разорви!

Мы развеселились. Влезли по приставной лестнице на балахану. Стали таскать сливу, которая сушилась на горячих подоконниках.

Жуя, Маня деловито обследовала помещение.

Балахана у нас большая — комната на втором этаже. Есть и обстановка — раскладушка, пронзительно заскрипевшая под Маней, столик на трех ногах и табуретка, больно щиплющая зад.

Подскочив, Маня пнула табуретку в угол. Зло спросила:

— Шо ж вы пожмотились, не вставили стекла?

Она вцепилась в переплет и трясла, словно хотела высадить раму.

Оконные рамы на балахане с трех сторон. А стекол нет. Без них даже лучше. Ранней весной здесь, на сквознячке, любит спать и работать отец.

— Это шо за мьячики? — удивляется Маня.

Она распахивает боковую раму и спрыгивает на кухонную крышу.

— Кизяки. Ох и горят!

Я вылезаю следом и переворачиваю кизяки вверх непросохшим боком, Маня помогает мне.

— А навоз откуда? Коровы ж у вас нема?

— Собираем. Ходим по улицам и собираем — конский и ишачиный. А на полянке коров пасут.

— От то да! — восхищается Маня. — Надо ж, сколько их у тебя понаделано.

— Это новые. У меня в сарае их полторы тысячи. А у Таньки тысяча шестьсот.

Манины конопушки стали под цвет жженого кирпича. Подумаешь, полторы тысячи. Она наделает мильен! Угольную пыль им уже выдали. А сейчас надо идти за навозом. Она мигом — только слетает за ведром, одна нога здесь, другая там!

Но мне нужно было бежать к бабушке. А прежде хитренько отделаться от Люськи.

Она уже кончила разорять кукольный дом и теперь хныкала под лестницей, держа за малиновый подол куклу Наташу и пытаясь влезть на вторую ступеньку (первую сняли специально из-за нее).

— Ли-ин, я к тебе…

Ми с Маней скатились с лестницы и, не слушая Люськиных воплей, пустились вокруг дома, а там нырнули к калитке.

Все! Свободны!

До угла бежали вперегонки, а вырвавшись из-за него, разом остановились.

За углом, вокруг старой акации, толпился народ.

У меня екнуло от догадки сердце.

— Бежим скорее! Ее рубят!

… В незапамятные времена кто-то засадил улицы нашего города белой акацией. Когда весной деревья зацветают, их мелколистые кроны тучнеют, тяжело разбухают белыми гроздьями. А городской воздух, ничем, кроме пыли, не примечательный, становится свежим и сладким. Будто в руках у тебя букет и ты так и ходишь, уткнув в него лицо. И дышишь, дышишь… А еще жуешь, пока не объешься приторными цветами, похожими на львиный зев.

Акация, что росла возле углового двора, славилась цветами особенной сладости.

Но теперь ее выдали на дрова какой-то чужой тетке.

Верно, акация была старая, и одна ветка у нее засохла, но дерево жило себе, давало летом тень, а весной свои медовые цветы. И мне даже думать не хотелось про плешь, которая теперь появится. Еще одна пыльная плешь на такой зеленой до войны улице… Но тетка с ордером на живую акацию была не с нашей улицы. Ей плевать было на то, что здесь останется. Без ума от радости, что зимой теперь будет с дровами, она лезла к пильщикам под пилу, толкала плечом ствол или, раскинув руки, как милиционер, раздвигала сбежавшихся ребят.

Пильщики не обращали на нее внимания. Пилу заедало, и они с остервенением рвали ее каждый в свою сторону. Мне показалось: им тошно пилить живое дерево.

Заскрипело, застонало в акации. Прощально махнув легкой кроной и чиркнув по небу негнущейся веткой, дерево рухнуло на булыжник.

— Пол-лундра! — завопила среди общего крика Маня и потащила меня через арык, в самую пыль. Та кинулась садиться на голову и плечи. Стали видны сучья, далеко разлетевшиеся по мостовой.

— Налетай, подешевело! — скомандовала Маня.

Нагибаясь и перебегая, она подбирала хворост.

Я тоже схватила несколько обломков: акация-то была наша!

— Не трожь! Ордер заимей, тогда хапай! — метнулась за нами тетка.

Мы удирали, крепко прижав добычу. Тетка не погналась, переключилась на кого-то еще. Маня шмыгнула к себе, в угловой двор. Я, отбежав, остановилась, сплевывала пыль, хрустящую на зубах.

Пильщики уже распиливали ствол.

Так, с дровами под мышкой, я и пошла к бабушке.