Стихи
вернуться

Гончаров Виктор Михайлович
Шрифт:

1962

Город

Здесь будет город заложен… Его ступени, Уже как в сказке, На поклон Сбегают к Лене. Река спокойна, как всегда, Нетороплива… Вода — Какая ей беда! — Течет счастливо. Ей что? Все ясно — Берега Выводят к цели! Зимой над ней Шумит тайга, Поют метели. А в мае птичий пересвист. А ранним летом Здесь чувствует любой турист Себя поэтом. Есть в Лене что-то от мечты И от терпенья, Есть в ней священные черты Самозабвенья. Она стоит, обнажена, В короне света. Сестра весне, Ничья жена. Мечта поэта! Давай, мой друг, Костер зажжем — Есть пиру повод. Здесь будет город заложен. Здесь будет город!

1963

Лена

Здравствуй, Лена, Здравствуй, Лена, Здравствуй Леночка-река. Ты как море по колено Для хмельного чудака. Это где? В Бульгуняхтате? Над водой висит земля… Лес, Подобно рыжей рати, Наступает на поля. Где утрами солнце пляшет, Как шаман пугая тьму, Где на сердце тяжесть ляжет Не подвластная уму. Это где? Я сам не знаю. Знаю только — Где-то там… Вам, якуты, оставляю Сердце собственное сам.

1963

Шаман

Д'oмыны, домыны… У-У-У… Домыны, домыны… Ы-ы-ы… Я — конь хмельной, Я — бурый бык земли. Все подо мной У ног моих в пыли. Я — человек, Но я превыше всех. Подвластен мне И стон, и плач, и смех. Я создан был Одним из тех, о ком Всесильные Лишь шепчутся тайком. Мне холодно, Я подо льдом иду. Я — рыба биль, — Все вижу, все найду. Глаза — озера, Волосы — тайга. Мне нету равного Ни друга, ни врага. Мне нет начала, Нет конца, Нет краю. Я трижды, Трижды, Трижды заклинаю! Хозяин мой, Заговори, явись, Повелевай! Я поднимаюсь ввысь. Смотрите: Я три головы обрел. На небе на девятом Я — орел. Все, кто со мной, Пусть слушают меня. Я — сын земной, Я вышел из огня. Ты ближе, чем скажу, Не становись. Смотри и чутко слушай, Берегись! Назад не уходи, Вперед не лезь. Следите пристально, Следите все, кто здесь. Ты, с левой стороны, Что с посохом в руке, Скажи, коль я иду Не к той реке, Направь меня, Молю: распорядись. За мною все, Я поднимаюсь ввысь! Я трижды, Трижды, Трижды заклинаю! Я утро с вечером, А полночь с днем смешаю. А ты вперед лети, Вперед лети. Расчисть дорогу, Все смети с пути. На юге, В девяти лесных буграх, Где солнце спит, Где спрятан Волчий страх, Три духа там, Три тени, Три сосны Стоят высокие И видят наши сны. А на востоке, На Святой горе, Мой дед стоит В березовой коре. Мой государь без шеи, Будь со мной. Я вышел из огня, Я — сын земной. И ты, седобородый чародей, Прошу тебя, Не покидай людей. На все мои желанья Согласись. Повелевай! Я поднимаюсь ввысь… Исполни все. Молю тебя — Ис-пол-ни… Я вверх лечу, Но вглубь пускаю корни. Я землю сжал. Я все, что нужно, знаю. Я трижды, Трижды, Трижды заклинаю! Огонь вокруг меня. И я — огонь. Звезда Чолбон Летит в мою ладонь. Домыны, домыны… Сгинь! Домыны, домыны… Тронь!

1963

Подарок

В том краю, Где по-горильи В Лену входят Две горы, Туесок мне подарили Из березовой коры. Он не броский И не яркий, Стоит, Может быть, Гроши… Но подарок. А подарки Хороши, коль от души! Примитивная посуда, Бросовой коры кусок. Но взгляните: Это чудо — Мой чумазый туесок! Как он вырезан, Как сделан, Как он сшит — Смотри сюда! Ну и мастер, Видно, пел он В час волшебного труда. В этой песне Славил, видно, Парень реки и тайгу. Вещь как вещь, А мне завидно — Насмотреться не могу, Потому что ясно сразу: Эту песню пел якут. В ней рубины и алмазы Душ, Которым дорог труд!

1963

Портрет (Лада)

Поздно вечером Я получил телеграмму: «Выезжай немедленно Маме плохо Целую Валя». Через четыре часа Я уже был в Краснодаре. Раннее утро. Туман. Неопределенность и настороженность. Я так виноват перед своей матерью… Мог бы и писать И приезжать чаще. Суета сует делает нас Черствыми и неблагодарными. Если сейчас Можно что-нибудь сделать Для ее спасения, Все сделаю. Все, Даже невозможное сделаю. Сквозь дырявую ставню, Заплатанную кусками жести, Сочился Электрический свет. Я вошел в комнату. Мать лежала На той самой железной кровати С никелированными шишками, Которую я помню с самого детства. Маленькая, Сухонькая, Бессильная, Она приподняла веки и увидела меня, Своего сына. «Не надо, не целуй. Заболеешь». «Что ты, мама, Чем это я заболеть могу?» Пряча слезы, Я целовал ее холодные щеки И сухие полуоткрытые губы. По тому, Как она смотрела на меня, Я понял, Что приезд мой для нее был Приятностью неожиданной. Моя сестра — Не только моя сестра, Она еще сестра медицинская, Поэтому наша маленькая комната Приобрела вид больничной палаты: Пузырьки, Баночки с языкатыми этикетками, Пилюли и порошки Оккупировали тумбочку с зеркалом И табурет у изголовья больной. Коробка со шприцем И отвратительными иглами Расположилась на столе у самого края. «Что, колют?» «Места живого нет. Хотя б умереть скорей». «Что врачи говорят?» «Определенного ничего,— Сказала сестра. — Шесть часов. Пора колоть. Хорошо, Что вспомнила». На лице матери, Которое до этого не выражало ничего, Кроме торжественного спокойствия, Я увидел вдруг Такое страдание, Такой испуг Перед словом «колоть», Что сердце мое не выдержало. Я положил руку на плечо Вале: «Хватит, не надо колоть больше…» «Если ты Берешь на себя Такую ответственность…» Я посмотрел на мать: Лицо ее опять стало Торжественным и спокойным. Я решил стать на собственную боль Двумя ногами И разговаривать с матерью так, Как будто бы ничего трагического Я не предполагаю И что приехал я Совсем по другому поводу. И в то же самое время Я думал: «Вот уйдет она, И ни нам, Ни детям нашим От ее святого образа Ничего не останется». Уже совсем рассвело. Сестра ушла на дежурство. Я сидел возле умирающей матери И рассказывал ей Смешные истории О ее внучках. Мать слушала, И рассказ этот был ей так по душе, Что далекое подобие улыбки Нет-нет да появится На ее уже почти потусторонних губах. И вдруг У меня мелькнула Шальная мысль. «Мама, — спросил я ее, — А что если я принесу глину И сделаю твой портрет? Позировать мне не надо. Буду лепить себе потихоньку». «Лепи, — ответила мать, — Если нужно…» Когда я все приготовил И начал работать, То для меня эта женщина, Которую я лепил, Перестала быть просто матерью. Я увидел в ней то, Чего никогда не видел В лице своей матери: Что-то такое, Что ни на какой бумаге И никакими словами не выразишь. Это мое удивление, Моя одержимость, Моя уверенность в необходимости Того, что я делаю, Передалась матери. «Помоги мне. Что-то посидеть захотелось». «Нет, мама, — Я испугался, — Ты уж лежи, как лежала». «Не бойся, Мне так лучше будет. Вон те подушки и пальтецо возьми. И под спину. Вот так. Делай меня живой…» «Ну, раз ты решила „работать“, Так давай вместе позавтракаем. Вот тебе хлеб, вот бульон, Могу еще полкотлеты подбросить», — Сказал я бодрым голосом, Хотя хорошо знал. Что она вот уже две недели, Как ничего, Кроме чая и сухарей, В рот не брала. Я был уверен, Что мать откажется. И вдруг Она приподняла веки, Перевела глаза на меня И посмотрела Длинным печальным взглядом, Как бы принимая решение, А потом медленно, С паузами произнесла: «Ну что ж, давай… Покорми… Попробую». А я подумал и решил: Хуже все равно быть не может. Ела она тяжело, Медленно. И видно было по всему, Устала от этого до предела. И вдруг: «Все», — Выдохнула она, И веки ее опустились. И, к моему ужасу, Лицо ее осунулось И потеряло всякое выражение. «Все», — Звучало у меня в голове, И я не знал, К чему это относится. Я растерялся. Я не знал, Что мне предпринять. Я чувствовал себя убийцей Собственной матери. И вдруг в мертвенной тишине Я услышал тихое-тихое, Ровное-ровное Дыхание спящего человека. Это была радость, Равная потрясению! Усилием воли Я заставил себя не плакать. Я продолжал работать, И глаза мои Не переставая Ощупывали ее лицо, Вглядывались в морщины. Глаза мои, Они дотрагивались До ее недвижных бровей И полуоткрытых губ. Она спала. А я лепил и мял И вдавливал глину. И мне казалось: Все страдания матери Я могу, И я должен, взять у нее Глазами своими, Пропустить их Через сердце свое, И руками, Кончиками пальцев вот этих Передать муки ее Холодной, Бездушной И бесформенной глине! Я был настолько уверен, Что это чудо может случиться, Настолько верил я В исцеляющую силу моего желания, В магическую силу рук своих Настолько я верил, Что вдруг почувствовал, Как под пальцами моими Застрадала и замучилась глина. Я и сейчас говорю: Мне никогда в жизни — Ни до, ни после этого случая — Не приходилось переживать Напряжения, подобного этому. Мать спала, Но губы ее, До этого безвольные губы, Собрались в морщинки И плотно сомкнулись, а на впалых щеках Появился не то чтобы румянец, Нет, до этого было далеко: Появилась какая-то теплота, Робкое еще, но дыхание жизни. И вот произошло то, На что не могли рассчитывать Ни врачи, ни родственники, ни соседи… На следующий день, Когда портрет был готов, Пришла та соседка, Которая чуть не похоронила ее заранее: «Тимофеевна, милая, мученица моя…— И заплакала. — Все твои хвори Сынок от тебя взял. Выживешь теперь ты, выживешь На радость внучкам своим, Жить будешь!» Я хорошо знаю, Портрет этот Не лишен недостатков. Больше того, Я уверен, Что они есть. Но в изображение это Я вложил столько души, И воспоминания о часах этих Связаны с такими переживаниями, Что до конца дней моих, Как сама жизнь, Он будет дорог моему сердцу.

1963

Живой камень (Лада)

Так искать камни, Как их ищу я, Мне кажется, Может каждый, А вот так, Как ищет их Мариэтта Сергеевна, Так может искать только одна она. Вот почему у этой Пожилой женщины Собралась такая коллекция Полудрагоценных камней, Которой цены нет… О такой коллекции Могут только мечтать Самые известные коллекционеры Этого рода редкостей. Пока еще солнце там, За горами, Приводит себя в порядок Для того, чтобы во всем блеске Показаться Несовершенному человечеству, Мариэтта Сергеевна Уходит как можно дальше По берегу моря, Надевает наколенники И ползает, Почти касаясь носом камней. У нее слабое зрение, И толстые, Большого увеличения очки Не очень спасают. Часами Ползает она по берегу Таким образом И находит, Очень часто находит Самые интересные камни… В мае прошлого года, Еще до восхода солнца, Я ушел далеко по берегу моря. И даже тогда, Когда я пробрался в последнюю Лягушачью бухту, Солнце еще не встало. Самые дорогие и редкие камни, Которые не любят дневного света И с появлением солнца Прячутся в море, Еще спали на берегу И были такими же незаметными, Такими же серыми, Как самая обыкновенная галька. Состояние настороженности, В котором пребывала в эти минуты природа, Неожиданно передалось мне, И я почувствовал, что сейчас, Именно сейчас, произойдет Необыкновенное. Что-то такое, О чем люди Не имеют никакого представления. Я, может быть, Так и не увидел бы ничего, Если бы не тот Еле слышный всплеск, Который в абсолютной тишине Заставил меня вздрогнуть И посмотреть вправо. Из воды Медленно, Медленно Выползало на берег что-то черное, Лоснящееся от влаги, Тяжелое и неуклюжее, Как огромный булыжник. Я много раз слышал, Что камни умеют ползать, Но сам никогда еще Такого не видел. Я не дышал… А он выполз на берег И, не торопясь, начал Снимать с себя то, Что мы, каменщики, Называем рубашкой. Первые солнечные лучи Упали на его обнаженные части, И он весь заиграл, Заискрился, Запереливался всеми цветами радуги. Ярко-белые агатовые линии Перепоясывали тело этого чуда. И там, где они уходили вглубь, Прозрачная плоть его Вспыхивала синим огнем, И видно было, Как магматическое пламя Безумствует и бурлит Внутри его сердца. Постепенно темно-коричневая Верхняя часть его Начала нагреваться, И вот она уже Накалена до покраснения. И вдруг: «Не смотри так пристально на меня, — Раздался глухой и тяжелый, Почти что потусторонний голос, — Закрой глаза». Я даже не подумал ослушаться. В состоянии гипноза Я поступил так, Как мне приказал этот камень. Не открывая глаз, Я спросил громко: «Что это? Или сон такой!» «Нет», — Сказал голос. «Как же мне доказать потом Самому себе, Что это не было сном?» «Там, — Раздался все тот же каменный голос, Но теперь он удалялся, Удалялся, как бы совсем исчезая, — У домика рыбако-о-о…» Рыбаки, которые пришли с моря, Наверное, удивились, Когда увидели меня, Ползающего на четвереньках По берегу возле их дома. А я ползал и думал, Что, может быть, этот способ Поможет мне разыскать то, Что было обещано голосом. Но все поиски мои были напрасными, Ничего такого Даже похожего на удивительное Я не нашел в это утро. Почудилось… Ведь говорят люди, Что в течение какой-нибудь доли секунды Можно увидеть целое сновидение… Думал я, А глаза мои перепрыгивали С камня на камень… Во всю мощь свою Торжествовало над морем Дневное светило. Тени попрятались. Загадочное исчезло. Никакого чуда уже не могло быть. Я почувствовал неземную усталость. Я сел на гладкую и теплую спину Одного из больших камней, Уставился глазами куда-то в море, Мне стало грустно… Не помню, Сколько я сделал шагов От места, где отдыхал, Когда глаза мои наткнулись На два Ничем не примечательных камня. У меня вздрогнуло сердце. Они лежали друг около друга. Я перевернул большой камень, Напоминающий бомбу. И ничего не увидел… Другой тоже так, Ничего особенного… Я хотел бросить его далеко в море, Но потом почему-то раздумал. Наверно, мне захотелось Хоть что-нибудь унести с берега. И я положил эти два камня в сумку… Много дней миновало, Много месяцев, Переполненных самыми разными событиями. Но почти каждое утро Я вспоминал то, коктебельское, Удивившее и разочаровавшее меня утро. Никому, даже самым близким своим, Я ничего не рассказывал, Мне не хотелось прослыть Выдумщиком неправдоподобных историй. …Позапрошлой зимой Московская вьюга взвизгивала И завывала за окном Моей маленькой мастерской, Перегруженной подарками Коктебеля. На улице было еще темно. И я почему-то как никогда Почувствовал себя одиноким неудачником, Мечтам которого, Наверное, Никогда не суждено сбыться. И мне опять вспомнилось мое, Только мое Заветное утро… Вот почему я Взял в руки один из тех камней. Обыкновенная серо-зеленая поверхность… «Может быть, это только снаружи?» — Подумал я. Камень поддавался тяжело, И вскоре мне надоела эта Нудная, А главное — бесполезная работа, Как вдруг я увидел, Что в том месте, От которого только что оторвал наждак, Проглянуло что-то белое, Смахивающее на цвет мамонтовой кости. Состояние настороженности, Которое я впервые пережил Там, далеко, В то утро, Охватило меня. Всем своим существом Почувствовал я, Что сейчас В моих руках происходит Что-то необыкновенное, Чего еще не видели люди. Медленно, медленно снималась Крепко прикипевшая К телу моего камня рубашка… За окном стало тихо-тихо. И вдруг в комнату прорвалось солнце. Лучи его упали На обнаженные части камня, И он весь заполыхал, Задышал, Ожил. И прозрачная плоть его Наполнилась дымом и пламенем. А верхушка темно-коричневой части Осталась такой же раскаленной, Какой я ее видел у того Большого, У настоящего камня… Когда я все это рассказывал Мариэтте Сергеевне, Она слушала меня с напряжением, Потому что слуховой аппарат ее Был неисправен И она оставила его дома. Она кивала мне головой И заставляла кричать Прямо в самое ухо По нескольку раз одни и те же слова. Наконец посмотрела и улыбнулась. «Интересно, — Сказала она. — Я хочу прочитать глазами». «Да нет же, — Закричал я в отчаянии,— Это все правда! Это так было! Приходите, Я вам покажу этот камень!» «Хорошо. Не волнуйтесь, Голубчик, — Сказала она. — Печатайте, Я прочитаю». Я вернулся домой расстроенный, Но вдруг увидел, Что второй камень Улыбается мне хитрой, Всепонимающей улыбкой писателя… И только после того, Как я сделал из этого Темно-синего камня Портрет Мариэтты Сергеевны Шагинян, Мне захотелось записать Эту историю. Если вы придете ко мне, Вы увидите, Как на одной из тумбочек Живут и сияют друг около друга Эти подаренные мне Моею мечтой Необыкновенные камни…

1964

Воспоминания

Ты шла, И тонкий дым печали Плыл на меня Со всех сторон. У ног твоих уже пылали Одежды отшумевших крон. Нет, не березкой — Рощей, рощей Сегодня ты Явилась мне, Такой прозрачной И продрогшей, Вся в листопаде, Как в огне. И я следил, Как проявлялось Твое лицо со дна пруда, И как от счастья Расплывалась Кругами сонная вода. Мне скоро время Правду выдаст, Но я догадываюсь сам: Ты примечталась, Ты приснилась Воде, деревьям, небесам…

1965

«Старушка древняя моя…»

Старушка древняя моя, Ты как сторожка… К тебе из бора бытия Моя дорожка. Мне от ушибов и обид Твой угол нужен. Спешу на завтрак, На обед, Плетусь на ужин. Приду и рухну и уткнусь В твои колени. О, Русь моя, моя ты грусть — Родные тени. О, сколько боли и любви В твоей печали! Зови сынов своих, зови, Чтоб не дичали. Старушка древняя моя, Ты как сторожка… К тебе из бора бытия Моя дорожка.