Всё кладбище, по крайней мере та его часть, куда нас привезли, было перерыто-перекопано и производило впечатление поистинне ужасное - будто мы привезли деда не хоронить, а выкидывать, куда-то на свалку. Никакого "американского стиля"("Это новое кладбище, без оград и прочей советчины, всё как в Америке") не было и впомине, вокруг стояли эскаваторы, мерзлая земля дымилась, ходили какие-то оборванные пьяные мужики. Я сразу понял, что я всё испортил, я не смог нормально похоронить деда, даже место не удосужился проверить, а что ещё хуже - если бы и проверил, то наверняка бы ничего не сказал, молча бы согласился. Впрочем, мне было всё равно, настолько всё равно, что захотелось на кого-нибудь заорать и чем-нибудь в кого-нибудь кинуть. Эти люди, бывшие с нами, показались мне невыносимыми, а всё вокруг - дерьмом собачьим. Выйдя из автобуса я зло обрадовался, потому что сходу вляпался в какую-то неимоверную грязищу чуть не по щиколотку, а оглядевшись, увидел, что эта грязища была здесь повсюду и вляпался в неё не я один. Мы прошли к нашей яме. Оборванные мужики притащили гроб, все сгрудились возле него. Подъехал ещё один небольшой автобус - господа из комитета, вместе с оркестром. Олесин папа подошёл ко мне и сказал, что оркестру надо бы уделить пару жбанов водки за труды после похорон, только не прогадать момент - оркестр скромный и настаивать на своём не привык, после того, как отыграет - сразу же погрузится в автобус и уедет обратно, а ты ищи его потом свищи да укоряй себя, вспоминая о том, как же мерзко ты оскорбил мужиков и какая же ты непочтительная сволочь. Над головой гудели самолёты. Кладбище расположено возле аэропорта и до самолётов тут - рукой подать, прыгнуть метров на пятьдесят в высоту и делов. Они взлетают и уносятся в небо, возможно, унося туда же души, примостившиеся на крыльях. А те, которые садятся? Приносят обратно непринятых?

Грянул оркестр, да грянул так, что у меня чуть не отслоилось мясо от костей. Это была жуткая какофония из непонятных, перемешанных друг с другом звуков, которых в принципе не должно быть в природе. Она уселась у меня в голове и начала дятлом долбить мой мозг. Из труб и тромбонов лезли непонятные жабы и черви, барабан бил так, словно кто-то швырял в стену гнилыми, размякшими помидорами, тарелки осыпались разбитым оконным стеклом, слушать это было невозможно. У меня потекли слёзы, мне стало стыдно, и я отвернулся. "Локомотив-Динамо, Локомотив-Динамо, Локомотив-Динамо". Нет, не выходит. Я еле сдержал себя, чтобы не разрыдаться; какое унизительное ощущение - чувствуешь себя полным дураком. "Значки сними" - подошёл Олесин папа.
– "Что?" - "Значки сними у деда с кителя.
– повторил он - На память себе заберёшь". Я так и сделал. Прогудел очередной самолёт. Деда стали опускать в яму. Было ощущение, что всё куда-то ушло. Могилы, деревья, люди - всё сжалось куда-то вглубь, ближе к горизонту, отступило, оставив меня одного, даже оркестр стих. "Вас там зовут" - сказал мне абсолютно незнакомый человек.
– "Меня?" - "Да, вас, директор, он в автобусе ждёт". Я пошёл к автобусу, абсолютно не понимая, что ещё это за директор, почему он сидит в автобусе, что он вообще тут делает и чего ему от меня надо.

Господи!!!
– я как-будто наступил на стекло. Господи! Да ведь я остался совсем один!
– до меня, наконец, дошло. Что же я буду делать с баржей? Что же я буду делать со всем? Как же мне теперь быть? Что же это такое произошло? Как же так? Как же я со всем справлюсь? Ведь я ничего не умею! Я абсолютно ничего не умею. Скоро пойдет ледоход и снесёт баржу. Она не на ходу, там всё разобрано, весь дизель разобран, мы ничего не доделали, а сам я не смогу. Куда её девать? Кому она нужна? Где её ставить?
– ворох вопросов посыпался на меня откуда-то изнутри, такое ощущение, что их там кто-то удерживал изо всех сил, но они проломили дверь и ринулись прямо в мой мозг.

Я подошёл к автобусу; открылась дверь, и я поднялся. В рубке было темно. Дед, как обычно, сидел за штурвалом, закинув ногу на ногу и смотрел в чёрную дыру открытого иллюминатора. В дыре маячил дворник, смутные обрисы каких-то сопок вдалеке и юркие водные блики, посеребрённые идущей, кажется, уже на спад луной. Радио не работало, значит было больше двух часов. Дед всегда стоит ночную вахту с 12 до 6. Я - с 6 до 12 и так дальше, по шесть часов. Жалеет меня, не хочет пускать в ночь, а я не особо и настаиваю. Иногда нам, кстати, надоедает такой распорядок, и мы переходим к кслассическому четырёхчасовому несению вахты, тогда кусочек ночи, с 12 до 2-ух, выпадает и на мою долю. Нас двое, больше никого.

– Где мы, дед?

Он молчит.

Я выхожу на палубу. Мерный и приглушённый гул работающего дизеля сменяет назойливая выхлопная труба, особенно отвратительно пыхтящая ночью. Отхожу подальше, сажусь на краешек кормового трюма. Справа на небе висит лунный огрызок, звёзды сонно смотрят на землю, по воздуху ползёт какая-то легкая дымка. Смотрю на водную гладь, на сопки по сторонам. Я узнал место. 410-ый, одно из моих самых любимых мест, мы уже прошли красный буй, собственно 410-ый, а это, выходит, 408-ой или 407-ой километр. Позади, слева, осталась Жеребцовка - речная протока; когда большая вода, мы смело заходим туда, можно прилично срезать путь. Ночевать там очень удобно - ни души; но только не в сентябре, в сентябре там проходной двор, от моторок отбою нет - браконьеры любят укрываться в зарослях жеребцовского тальника. Когда идёшь Жеребцовкой, то ближе к выходу из протоки на тебя слева, словно огромная волна, надвигается сопка, того и гляди захлеснет. Покрытая редким лесом она стоит почти возле самого берега, я как-то пару раз пытался высмотреть на ней в бинокль какую-нибудь живность, но ничего не разглядел, в конце концов она хороша и сама по себе. В этот раз мы Жеребцовкой не пошли - ночь, да и вода не слишком большая. Сейчас мы развернёмся речным коленом на девяносто градусов и перед нами раскинется широкий простор - сжатая на повороте, здесь река даёт себе волю. Мы проходим то место, где я как-то утром, часов, наверное, в восемь видел тощего медведя. Он вышел на берег найти себе чего-нибудь поесть, а я во все глаза разглядывал своё любимое осеннее разноцветье, так что не сразу его и заметил. А когда заметил, направил баржу поближе к берегу, бросил штурвал, вышел из рубки, что-то там ему проорал, помахал рукой, попрыгал и довольный пошёл обратно. Я видел живого медведя в дикой природе - уже что-то. А чуть выше этого места, километров так с двадцать, возле Новоильиновки, мы с дедом как-то в начале июня месяца выкапывали багульник. Он так беззастенчиво розовел по склонам сопок, что дед не выдержал и решил, что мы обязательно должны заиметь один такой куст у себя на даче. Мы пристали к берегу и поднялись на небольшую сопочку. День был очень тёплый, светило солнце, лёгкий ветерок шлёпал меня то по одной, то по другой щеке. На берегу важно таяли громадные льдины, выпихнутые на берег речными водами во время весеннего ледохода. Они могли таять очень долго, иногда залёживались до середины июня. А ещё в этом месте как-то раз села на мель "Сойка", в сентябре, со всем своим грузом. Села, да так её никто и не смог снять. Пришлось зимовать. Волны тут не страшные - вот ещё. Крутобокие, бугристые, любят показать свой норов - поддеть как-нибудь там под днищем, на палубу залезть или по носу двинуть от души, так что только успевай штурвал выкручивать, особенно если гружённый, но не страшные, нет. Это ниже, где Дуди, Богородское, вот там может задать перцу, это да, а здесь спокойней как-то. Мы уже прошли поворот и теперь идём прямо, здесь длинный галс, километров, наверное, с десять-двенадцать. Впереди - Киселёвка, 380-ый. Могучая скала, подёрнутая белизной - здесь добывают известняк; днём туда-сюда снуют самосвалы, под погрузкой постоянно стоит какой нибудь корабль типа "река-море" или РТ. Лес тут тоже добывают, лес здесь добывают вообще везде. Груженные по самое не могу, так, что по палубе гуляет вода, баржи тянут речные и озёрные толкачи. Тянут вверх по реке, на экспорт. Мы проходим выход из Жеребцовки. Или вход, это как посмотреть, для нас сейчас выход. Там пришвартован "Ярославец". Кто-то ночует или пьёт, или рыбу ловит. Скорее всего - три в одном. Место тут неплохое: чуть дальше справа есть озерцо, можно сетку кинуть там, можно в Жеребцовке, рядом посёлок - водка всегда под боком. Очень удобно. Дальше, за Киселёвкой - Циммермановка, но это уже по мою душу. Вроде надо бы поспать, а то будет трудно, но спать не хочется. Я иду обратно в рубку.

– Спать совсем не хочется, сколько там до моей осталось?
– закрываю двери.

Дед молчит, молчит радиоточка, замолчало вообще всё, даже дизель под ногами не слышно. Мои глаза привыкли к темноте, и только тут я разглядел, что дед - седой.

– Ты очень поседел.
– заметил я.

Молчание.

– Знаешь, здесь такая удобная прямая до Киселёвки. Набирай разгон - и взлетай. Мне всегда хотелось нашу баржу тут разогнать да сигануть через киселёвскую сопку.
– я засмеялся.
– Как летучий корабль. Интересно, что там? Ведь там, наверное, поля бескрайние, речушки маленькие, озерца, и всё это на сотни километров вытянуто, по всему горизонту, как блин на сковородке, куда ни глянь - равнина; и комочки - сопки.

Тишина.

– Сколько сейчас времени?

– Через много лет. - дед ответил немного медленным и хрипловатым голосом.

– Там же Киселёвка впереди, верно?

– Да. Киселёвка.

– А где огни, где краны?

– Уже не добывают. Да и деревни уже нет.

– А Циммермановка? А Софийск?

– Дома истлели давно. Там дальше ничего нет, только река и сопки.

– А куда же мы едем?

– Вперёд.

– Но зачем, что нам там делать?

Дед молчал.

– Послушай, - сказал я, - там меня в автобусе ждёт какой-то мужик.

– Это директор фирмы, через которую вы всё делали.

– "Земля и люди"?

– Да, будет сейчас перед тобой извиняться, что похоронили меня в таком месте, "если бы я знал, что ваш дедушка такой заслуженный" и всё в этом духе, видать его оркестр впечатлил.

Мне стало стыдно.

– Дед, ты извини меня, пожалуйста, за всё это.

– Пустое.

– Я бы хотел как лучше, но, к сожалению, не могу, не получается у меня.