Шрифт:
— Я вчера видела, как твоего пьяного отца милиционер вел, — опять раздался голос Нинки сзади.
Валька уже хотел дать ей затрещину, как увидел, что в вестибюль вошел — легок на помине — его новый одноклассник, Окунев.
— Вырядился-то как! — кивнул Женя Мухин на Рема.
— Давайте спросим, чего это он вдруг таким пижоном стал, — предложил Коля.
Намерение друзей опередил Желтков. Не удостаивая взглядом Нинку, Валентин подошел к Окуневу и, протянув ему, как старому знакомому, руку, сказал:
— Ты, кажется, Окунев? Я на второй год остался. В вашем классе учиться буду. Желтков Валентин.
— Меня Ремом зовут, — улыбнулся Окунев. — Как же это тебя угораздило на второй год остаться?
— Бывает… — неопределенно ответил Желтков и перевел разговор на футбольные новости.
Из школы Рем и Желтков вышли вместе.
— Есть такой человек, который нам поможет. Пошли, ребята, к Поликарпу Александровичу, — предложил Коля.
В школьных воротах ребята столкнулись с Варварой Леонидовной. Она сухо ответила на «здравствуйте» и прошествовала в школу.
— Ну и злющая она сегодня! — отметил Мухин.
— Ей Поликарп дает прикурить, — сказал Коля. — Я однажды около кабинета директора проходил, слышал, как он ей сказал: «Вы формалист, Варвара Леонидовна».
Дома у Поликарпа Александровича друзей ждало разочарование.
— Не приехал он еще, мальчики. Жду. Вот-вот должен быть, — сказала его жена. — Где-то в дороге находится.
Глава двенадцатая
После Малоярославца проводницы начали собирать постели.
Наташа сложила в чемоданчик стакан с маслом, полбуханки домашнего хлеба, баночку варенья, ножик, салфетку и недочитанную «Военную тайну» Гайдара.
«Чем бы теперь заняться? — томилась она, глядя в окно. — Километров сто осталось. Еще два часа езды, не меньше».
Наступал рассвет. В вагоне погасли матовые лампочки. За окнами на фоне посветлевшего неба все четче и четче вырисовывались контуры пробегавших мимо деревьев. В низинках, над болотцами, потревоженный набежавшим ветерком, колыхался предрассветный туман. Облетающие покрасневшие осинки словно топтались в этих молочных лужах.
— Люблю эту пору. И у вас горячее время… — протирая очки, неопределенно сказал седеющий сухощавый мужчина, стоявший рядом с Наташей. — Самый интересный возраст у вас. Стригунки, вот кто вы сейчас, — пошутил он и спросил: — Ты в каком классе учишься?
— Буду в седьмом.
«Стригунки!» Наташе очень понравилось это сравнение. Это самые хорошие жеребята. Они уже не сосунки-несмышленыши и не взрослые кони. Даже не пристяжные.
— Ты домой, путешественница, или из дому? — спросил спутник.
— В Москву, к папе. Он на курсах председателей колхозов учится.
— И давно?
— Второй год. В Москве при Тимирязевской академии ему комнату дали.
— А сами-то вы откуда?
— Из Домодедова, из Брянской области. Отец один в Москве живет. Вот я к нему и еду, чтобы ему не так скучно было. Когда сготовлю, когда постираю…
— Мама, значит, одна осталась?
— Нет у нас мамы, — Наташа вздохнула. — Маленькой я была, когда она умерла.
Спутник подосадовал, что задал последний вопрос, и, секунду помолчав, чтобы смягчить неловкость, спросил:
— Ну, а отметки как? Приличные?
— Хорошие.
— Это самое главное. На душе, значит, спокойно.
И от этой самой фразы на душе у Наташи вдруг стало, наоборот, неспокойно: «Зачем я соврала, что хорошие? Ведь есть же одна тройка, по алгебре…»
Поезд подходил к Наро-Фоминску. Справа показались фабричные корпуса. Слева за деревьями виднелась небольшая речушка Нара.
Мужчина в очках прильнул к окну.
— Вот здесь был передний край обороны Москвы, — задумчиво сказал он. — Вот там на окраине города стоял наш полк.
Поезд прогромыхал по мосту.
— Вот ту ветлу видишь, у которой макушка срублена? — продолжал он. — Так эту макушку миной срубило. Под ветлой мой окопчик был. Видишь, там?
Поезд сбавлял скорость.
«Что он за человек?» — думала Наташа о спутнике.
Очки, седые волосы так не вязались с миной, с боевым окопчиком, с рассказом о срубленной миной ветле.
— Пойду посмотрю станцию, — сказал мужчина в очках и накинул на плечи пиджак.
На левом борту пиджака девочка заметила лесенку орденских лент и медаль «За взятие Берлина».