Отец погиб...

Как легко я написал эти слова!

А легко ли это - умирать?

И трудно ли убийце стрелять в человека?

Смерть страшна не потому, что трудна, а потому, что легка. Делаешь выстрел - человек падает и умирает. Так вот просто... И страшно.

А когда умирает человечность? Это ещё страшнее... Если бы человечность отца осталась с нами - всё было бы хорошо! Но вместе с отцом убито что-то во мне... меньше человеческого во мне стало. И этого уже не вернуть.

Отец ушё л от нас... Но ушё л ли? Умереть и уйти из жизни - не одно и то же. Часто после смерти человек начинает играть в жизни более важную роль, - мелочи не уже мешают видеть главное в нё м. И он помогает людям больше, чем при жизни. Поэтому некоторые, только умерев, приходят в жизнь. Так было и с моим отцом...

Да, смерть - зло сначала для тех, кто жив, и лишь потом - для тех, кто умер... Но разве мне надо было пережить такое , чтобы понять это? Смерть - лучший учитель жизни, а горе - лучший учитель счастья. Их лекции доходчивее всех остальных. Но лучших учителей, как правило, не любят...

Я боюсь смерти, как строгого учителя. Я, книжный хлюпик с синдромом отличника... Мерзость какая. И мне, мне надо мстить за отца! Я и буду мстить...

Только как?

Убивать убийц?

Смогу ли я? Решусь ли?...

Тяжело. Тяжело думать на эти темы.

Всегда я любил самокопания , но теперь мне страшно думать. Почему? Может, я откопал в себе что-то, за что можно поплатиться жизнью?

А что мне дороже - душа или жизнь?

Отцу, - по-видимому, душа. А мне, - мне?...

Трудно ответить...

Но я рано или поздно приду к этому ответу... или ответ придё т ко мне. Я ведь живу по кругу ... От чего я убегаю , к тому и прих ожу . Вот как!...

Но, похоже, я снова погрузился в фило софию ... А надо жить. Так можно ведь и с ума сойти! Надо как-то отвлечься...

Все мысли - завтра, завтра, завтра!

* * *

Следующие дни тянулись слепо и бессмысленно. Мать, потрясённая гибелью мужа, потеряла всю былую слооохотливость. Она молча ходила по дому и без конца прибиралась, смахивала последние пылинки с мебели, расправляла складки на покрывалах, убеждая себя, что ничего страшного не случилось - и можно жить.

Только теперь Алексей смог внимательно всмотреться в глаза своей матери, понять её душу. Словно впервые видел он её сине-серые, выцветшие большие глаза с набрякшими веками и седеющие волосы. Часто она садилась в угол с томиком Толстого и сидела, глядя якобы в книгу, а фактически - в никуда. Это продолжалось по получасу и более, а потом Любовь Григорьевна снова погружалась в уборку и без того чистой квартиры.

Некогда худое, но раздавшееся с возрастом тело переставало ей повиноваться. Иногда, слушая случайную фразу Алексея, она неожиданно и некстати припоминала гибель мужа, резко бросала на сына блестящий взгляд - и на её глазах появлялись слезы. Плакать она не могла - это ещё отец ей запретил. Навсегда. Поэтому мать отворачивала лицо и пыталась увильнуть от разговора и удалиться в свою комнату или на кухню.

От постоянной работы папилломы на коже её рук иногда приобретали почти кровавый цвет, и Алексею хотелось поцеловать эти руки, чтобы красные пятнышки исчезли, словно по мановению волшебника. Но, словно незримым ластиком, жизнь стирала из души Алексея и его матери последние следы сердечности. Они больше не могли жить, они просто выживали.

Изредка они выходили из обычного уныния. Это было связано с походами к ним в гости брата Любови Григорьевны, Клавдия. Эта странная личность раньше была у них персоной нон грата. Теперь он, как последний взрослый родственник, взял на себя обязанности по содержанию семьи и навещал сестру и племянника.

Высокая, несуразная фигура дяди издалека привлекала к себе внимание прохожих на улице. Его глаза словно вечно улыбались, сияли странным, почти эпилептическим блеском, одновременно тая угрозу, как у собаки, которая жалобно смотрит на прохожего, прежде чем залаять на него. Разговаривал дядя танцующим голосом, то басовитым, то неожиданно поднимающимся до фальцета. Самой яркой и необычной чертой дядиной внешности были странные рыжие бакенбарды, которых тогда почти никто не носил. Губы его постоянно улыбались, но, как и глаза, внушали чувство опасности.