Шрифт:
– Ну, да.
– Вы удивитесь еще больше, если я скажу вам, что этот выпуск новостей крутят с самого утра…
– Этого не может быть.
– И тем не менее, это так.
Он достал откуда-то бутылку "Столичной" и разлил по каким-то непонятного происхождения сосудам:
– Не спрашиваю, будете ли… Ответ известен заранее!
– Это да… Но как они могут передавать новости, которые еще не произошли?
– Вы задаете одновременно два разных вопроса, – ответил он, ненадолго задумавшись. – Когда именно происходят события? И когда они становятся известны? Если додумать мысль до конца, то получается, что реальные события должны быть реальными, независимо от нашей осведомленности о них. Тогда вопрос стоит так – как они утром узнали о том, что лично вам стало известно только недавно, не правда ли?
– Типа того.
– Я спрошу вас вот о чем… Но вначале давайте выпьем!
Мы чокнулись и выпили.
– Вы не ощущаете, что мы все живем с каким-то неправильным временем?
На секунду мне показалось, что со мной говорит шизофреник. Я уже разглядел нездоровый блеск у него в глазах. Да, практически несомненно – он шизик!
– Не торопитесь с ответом, – снова мягким тоном как бы предупредил он мои выводы о себе. Я знаю, кто такая Офелия.
– Все знают, кто такая Офелия, – ответил я. – Все, кроме меня. И вот еще Утенок не в курсе!
– Вы довольно близки к истине, сами того не подозревая. Вы ведь действительно нихуя не знаете!
Выражение "нихуя" в его исполнении прозвучало не просто нарочито – это было бы понятно и объяснимо, – нет, он нарочито подчеркнул нарочитость этого выражения в своем исполнении.
– Не верите мне? Тогда ответьте на несколько простых вопросов.
Я не понимал, к чему он клонит, и снова мысль о шизофрении дала о себе знать.
– Спрашивайте, – сказал я.
– Вы ведь сегодня ездили домой, чтобы проведать дочек, не правда ли?
Я внутренне напрягся: "Откуда он знает об этом?"
– Да, – ответил я, решив не скрывать правду, если в этом все равно не много смысла.
– И как, проведали?
– Да, все нормально.
– Точно все нормально?
– Естественно.
– Что они делали конкретно, когда вы пришли?
– Ну, старшая… Старшая ничего не делала, а младшая училась.
– А как их зовут?
– Кого, дочек?
– Да, их как зовут.
У меня как-то странно разболелась голова.
– Их зовут… Старшую зовут…
– Маша?
– Да, Маша!
Боль не проходила, но и не становилась сильнее. Как будто ныл перед дождем простреленный сустав.
– А младшую Катя?
– Ну, конечно!
Как я мог сомневаться в этом. Я прекрасно знал своих дочек. Я жизнь бы отдал за них.
И тут он задал непонятный вопрос:
– А на что живут ваши дочки?
– То есть?
– Ну, они же должны что-то есть, одеваться во что-то… Откуда они берут деньги?
Я облегченно вздохнул:
– Деньги я им подбрасываю!
– И сколько вы сегодня им подбросили?
– Да сколько было! Мне для них ничего не жалко.
– Это понятно, что вам для них ничего не жалко, но ответьте на мой вопрос – сколько у вас было денег?
– Я не помню.
– А вы откуда деньги берете сами?
В комнате стало тихо. Только непонятные агрегаты продолжали гудеть и мигать своими светодиодами. Если честно, я понятия не имел, откуда у меня берутся деньги. И были ли у меня когда вообще какие-нибудь деньги. И я понятия не имел, как вообще выглядят эти "деньги".
2
Папа положил трубку на рычаги телефона. Он ничего не понимал. Поэтому надо было с кем-нибудь посоветоваться. Он нажал кнопку вызова. Никто не пришел. Тогда он вышел в приемную. Секретарши не было. Он открыл дверь и выглянул в коридор. В коридоре было пусто и тихо.
– Эй, – негромко окликнул он неизвестно кого.
Никто не отозвался. На секунду он задумался, а потом пошел шаркающей своей походкой по коридору, неловко по-стариковски отмахивая тонкой правой рукой, а другую прижимая к боку.
"Я еще могу", – думал он. – "Есть еще порох. Борцовская закалка дает о себе знать".
Ему представлялись стены кремлевского дворца, все в позолоченной лепнине, уходящие куда-то вверх, на недосягаемую высоту. Все залито ярким торжественным светом. Караул стоит не шелохнувшись, с каменным выражением лиц. А он идет сквозь ряды аплодирующих ему людей знаменитой своей походкой, с едва заметной раскачкой и широкой отмашкой одной рукой. Их лица сливаются для него в одну заискивающую, самодовольную, презрительную, раболепную, хитрую, ликующую и ужасающуюся морду. Эта морда правит им при помощи своей трусости и тупости. Она командует им своей лестью и презрительно-усмешливым, показным и нарочитым, почитанием, втайне глумясь над ним, завидуя и ненавидя. Но сегодня его день, и морда настоящих правителей восторгается его успеху, его победе, его сиюминутной славе, и его пожизненному рабству у них, рабству мальчика на побегушках, обоссанного бомжа на кирпичном заводе, халдея в дешевом пивняке. Его день, его инаугурация, восхождение и час расплаты. Он идет через толпу один, маленький и беззащитный властелин, чтобы принести им свою клятву верности. Он ощущает себя девственной жертвой, восходящей на алтарь для жертвоприношения во имя власти, богатства и могущества всех этих лоснящихся рож, морд и рыл.