– В том-то и беда, что одни работают головой, а другие - руками, и в итоге имеем, с одной стороны, бессильный ум, а с другой - безумную силу, тогда как нужно разум соединить с силой и наполнить мудростью человеческую деятельность.

– Опускаясь в низину бытия, идея неизбежно терпит потери: слова обесценивают мысль, а действие искажает до уродства словесную заданность. Снизойдя в мир, мудрость неизбежно попадет в грязь, будет осмеяна и поругана.

– Неизбежно - значит, всегда? Но ведь Космос исполнен блага и развивается, устремляясь к совершенству. Каким же путем, по-твоему, совершенствуется ойкумена?

– А таким, что все больше людей приобщается к философии и покидает презренный мир вещей, восходя к Вселенной разума.

– А ведь четыреста лет назад Греция была куда добродетельнее, чем теперь?

– Да, бесспорно, в то время порок еще не овладел Элладой.

– Но тогда философов было гораздо меньше.

– Молодой человек, твоя резвость достойна похвалы. Вы, римляне, народ вообще резвый, даже слишком резвый. Однако не пытайся подловить меня на противоречии. Я прожил жизнь здесь и прожил жизнь там, - указал он пальцем вверх.

– Почтенный Афинодор, стараясь уличить меня, ты попал пальцем в небо.

Афинодор поспешно опустил палец и холодно посмотрел на оппонента.

– Если некогда был золотой век, о коем независимо друг от друга сохранили память все народы, - продолжал Катон, - то откуда пошла порча? Не от самих ли людей?

– А от кого же еще?

– От дурных людей?

– Правильнее сказать: от дурного в людях.

– Это одно и то же, ибо дурные люди - те, в ком плохое взяло верх над хорошим и подавило его.

– Что дальше?

– А если зло в жизнь принесли дурные люди, то кто должен восстать против них, как не люди добродетельные? Добродетельны же, как учит философия, только мудрецы. А ты призываешь мудрецов улетучиться из жизни в мир бесплодных мечтаний и оставить землю на растерзание негодяям. А уж те своего не упустят, они не грезят о заоблачных странах, а денно и нощно куют цепи зла здесь, на земле.

– Ты все перепутал, юноша. Глобальный разум ведет мир к общему благу, а о его путях не нам судить. Мы слишком ничтожны, чтобы объять весь космос, по отдельной части нельзя воссоздать целое.

– Космический разум нам, конечно, не охватить своим рассудком, но кое-что мы о нем все же можем сказать.

– Что же?
– громко, совсем не по-стоически удивился старец.

– А то, что он не может быть глупее нас. Ведь так?

– Пожалуй. Но это словесная эквилибристика, из нее не извлечешь прока.

– Не торопись с выводами, премудрый Афинодор. Лучше ответь, человек станет разводить домашних животных просто так, без конкретней цели по их употреблению?

– Не тяни коня за хвост, продолжай!

– Но Демиург, будучи умнее нас, тем более не станет создавать бесполез-ных тварей. А подумай, зачем ему люди, зачем рассеивать среди них высшее знание и взращивать мудрецов, если он не рассчитывает их использовать?

– Но, собирая по крупицам мудрость, мы спасаем ее от грязи и возносим к небесам.

– А какой прок сеять, если семена, не дав ростка, возвращаются обратно к сеятелю?

– Никакого. Но это в твоем варианте, а не в моем. Я же дал урожай в образе учеников, среди которых, кстати, и твой друг Атенор Тирский.

– Однако эти ученики, следуя твоей логике, тоже должны покинуть брен-ную землю.

– Правильно, чтобы дать новый урожай.

– Но это всего лишь обедняет почву, то есть человечество, и ничего не дает ему взамен.

– А что же, по-твоему, должна взрастить мудрость?

– Я уже говорил: разумное действие. Именно через это действие мудрых, а значит, добродетельных людей космический разум и ведет человечество в лоно всеобщего совершенства.

– Платон пытался воспитывать сиракузских тиранов, да едва ноги унес.

– Тиранов нельзя воспитать, они уже в силу своего общественного положения злодеи. Тиран - это материализовавшееся, олицетворенное в конкретном человеке общественное зло. А зло невозможно облагородить, его необходимо искоренить.

– Хорош! Поучаешь Платона. А я-то думал, что только меня...

– Ты же и сказал, что он ошибся, а я только пояснил, в чем состояла ошибка. Причем Платон и сам пришел к тому выводу, о котором я говорил, потому и создал образ идеального государства без тиранов и монархов вообще.