Как ради коммунизма, так и ради миризма надо поддерживать другие народы, страны, континенты: народы - палестинский, а если таковой не существует, то будет; страны - всё ещё более отсталые; континенты - все пять, которые на Земле.

Как при коммунизме, так и при миризме не обходится без запугивания: там - капитализмом, здесь - войной.

Как при коммунизме, так и при миризме не размениваются на мелочи жизни: бездомные, безработные, бесперспективные, беззащитные, безысходные, безрадостные, безутешные.

Как при строительстве коммунизма, так и при строительстве миризма требуются жертвы вначале. Потом - тоже.

Как коммунизм начал с притеснения всего еврейского и довёл до полного его уничтожения (смотри на олим семидесятых-девяностых, на меня тоже смотри, да на всех смотри), так и миризм начал с притеснения еврейского (на всех смотри и на кнессет смотри - увидишь в нём и себя).

Как при коммунизме, так и при миризме обещают скорое процветание. Уже сегодня надо запастись солью и мылом. И водой.

Как при коммунизме, так и при миризме, когда всё уже валится, продолжается постоянная борьба за мир.

Советский человек и там и тут - в первых рядах этой борьбы. Про там - известно, а про тут? Корабль мира сдвинулся с места, и сдвинули его голоса советских людей вместе с друзьями-коммунистами, вместе с друзьями-арабами: русский с арабом - братья навек, крепнет единство народов и рас.

А правившая оппозиция "не давала солнцу взойти", как сказал основоположник миризма.

Как при коммунизме, так и при миризме над основоположниками смеются только через годы.

И сторонники мира выбросили оппозицию в оппозицию, то есть на свалку истории, - там её место вместе со всякими реакционерами, правыми, поселенцами, националистами, экстремистами, расистами, религиозными, консерваторами, фанатиками - а корабль мира плывет!

Пусть себе злобно визжат и лают, жалко поджав хвост, на который наступил миролюбивый советский человек, проголосовав за: за новую жизнь вместо шароновских караванов, за мир вместо войны, за местные советы - близкие трудящимся, за профсоюзы - школу миризма, за партию - родную, за транспорт - в субботу, за браки - без раввинов, за свинину - от пуза, за кладбище - братскую могилу, за достойных избранников народа вместо погрязших во взятках, казнокрадстве, расточительстве, кумовстве, вранье, обмане наивных иммигрантов.

А потные, счастливые избранники прыгали, по-бабьи обнимались, стукаясь животами и утирая слёзы радости: как подфартило с "нашим миллионом"; этим мудакам в оппозиции всегда казалось, что "наш миллион" это их миллион, но это наш - кровушка от кровушки - лучшая и передовая часть советского народа; побольше бы таких, с их помощью самым демократическим способом преобразуем страну, погрязшую в религии; да их завозить вагонами и маленькими тележками, приглашать, ловить, хватать, тащить, уговаривать, обещать, обнимать, ласкать, целовать, возить, показывать, кормить, дарить, давать, платить, лелеять до границы самой.

Давно они так не унижали эту ничтожную оппозицию, у которой в этой стране ничего нет, кроме нескольких десятков кресел в оппозиции. И которых терпят-то лишь ради демократии.

А у них всё: киббуцы и мошавы, заводы и концерны, автобусы и пароходы, банки и больничные кассы, искусство и культура, профессура и интеллектула, государственные служащие и служащие государственных предприятий, университеты, пресса, радио, телевидение, Сохнут, органы всякие - внутренние, внешние.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Была война. К середине следующего дня, по началу войны, нас, новеньких мудаков из центра абсорбции, и всяких оставшихся в дневное время в соседних домах вдруг загнали в какой-то каменный сарай, который был одновременно иммигрантским клубом со сломанным телевизором и бомбоубежищем вообще без чего-нибудь.

Самые любопытные из сабр стояли в двери, которая всё время была приоткрыта, но через порог переступать не разрешалось, и было видно, как перед сараем вышагивает вперёд-взад хозяин единственного местного продовольственного магазина в английском колониальном шлеме и с английской колониальной берданкой за спиной - это он следил за порогом. Иногда в небе гудело, и самые смелые гурьбой выбегали посмотреть, а охранник, сам насмотревшись, загонял обратно.

Через пару часов всем это надоело и пошли по домам. А охранник вернулся в свой магазин, в котором продавалось всё: хлеб, молоко, мясо, овощи. Местный торговый центр дополняла покосившаяся деревянная хибара неприличного вида, поэтому стояла она в стороне на пустыре, в ней продавались овощи, тоже не особенно приличного вида, но дешевле, чем в магазине, что нас очень устраивало.

Копаясь и выбирая что-нибудь поприличнее, мы слушали сетования владельца хибары на несправедливость: "Вон тот, - он показывал на магазин, - он - авода, а я - херут". Эмигранты, чтобы поддержать выгодную торговлю, зло смотрели через дверь хибары на магазин гидры-аводы, а она, эта гидра, выходила из магазина, чтобы взглядом устыдить тех, кто продался херуту. И в это счастливое мгновение представительница неизвестно какого народа, не шелохнувшись и глядя только в спину гидре-аводе, быстро закидывала один-другой помидор в глубокую сумку, потому что гидра через спину смотрел и за ней.