Но зверь, само терпение, приспособился и тут, удовольствовавшись новым кормом, почти вовсе отказавшись от воды, борьбы, суеты и спешки. Улегся в развилке ветвей и покоился в безмятежной дреме сколько-то тысячелетий.

Семь миллиардов раз день сменялся ночью, и все дни были как один день, и все ночи как одна ночь. Никто его не замечал. Ничего от него не хотел. Не жаждал его смерти. Ничего не надо было защищать. Погружаясь в негу тысячелетий, зверь спал и пасся, пасся и спал, приноравливаясь только к росту деревьев, это и была самая подходящая для него скорость, он жил, не ведая забот и помыслов, что и как стоило бы изменить к собственному благу. И не было у него иных желаний, кроме как смотреть со своей ветки в гущу лесов и отдыхать душой. Изредка выпадали ночи, когда он оглашал тьму странным, на два лада, зовом, то ли криком, то ли пением, то ли лаем, который, начинаясь вдохом, переходил в подобие храпа. Его легкие исторгали воздух, и дробный, рассыпчатый звук, перерастая в крещендо, разносился по окружающим просторам, откуда иногда, с какой-нибудь дальней прогалины или с того берега реки, вдруг долетал ответ, и снова наступала тишина, а вместе с ней очередная дрема.

Пока не пришли первые охотники. Далеко-далеко, на другом берегу океана они долго устремляли навстречу прибою свои утлые челны-однодеревки, больше смахивающие на грубо выдолбленные древесные стволы. Из поколения в поколение выходили они в открытое море, гибли в штормах, пропадали на заброшенных островах, умирали от голода и жажды, угодив в стремнину уволакивающего их течения. Однако присущее человеку рвение заставляло пытать счастья снова и снова, пока однажды какой-то смельчак не ощутил под ногами твердь желанной суши.

Ибо сказано: первыми вышли из моря трое братьев, их имена Яхберри, Махмоон и Биррум. Но приплыли они не одни. Они привезли с собой старуху-бабушку, имени которой не помнит никто, и открылся им благодатный край, где в реках несметно рыбы, в небе бессчетно птиц, — только пресной воды почти не было. И вот пошли они все трое воду искать. А старуху на берегу оставили, там, где к берегу пристали. И это последнее, что о ней известно.

Долго бродили Яхберри, Махмоон и Биррум по новой земле, а воды все не было, и когда они, много дней проплутав по глуши, уже чуяли близкую смерть от жажды, один из братьев в ярости вонзил в землю копье. И там, где копье в землю воткнулось, забил вдруг источник, и они напились и привезли из-за моря жен своих. И много колен сменилось, и вода всегда оставалась их первой заботой.

А потом они углядели на дереве зверя. Зверь не пил, ему хватало утренней росы на листьях. Кулины, как называли себя эти люди, только и знали, что воду искать, от одной лунки с водой к другой лунке бегать, и все им было мало, вечно их допекала жажда, вечно они боялись иссохнуть. В отличие от зверя они не умели быть рачительными, от суеты своей они беспрестанно потели, мочились, плевались, напоминая влажную губку в полуденный зной. Без воды они и дня прожить не могли. А кто по опрометчивости слишком далеко от ближайшего источника уходил, тому, чтобы жажду утолить, чтобы за день-два без воды вконец не иссохнуть, только одно и оставалось — напиться кровью добычи.

И так как были они люди, то дивились зверю, который никогда не пьет, и стали завидовать и придумывать разные истории, лишь бы зависть свою утихомирить.

Одна история гласит, что собирали однажды кулины в лесу целительную смолу с акаций. Зверь увидел, и ему тоже смолы захотелось. Хочешь смолы, сам и собирай, возразили охотники. Ответ их привел зверя в ярость, он спустился вниз и украл у них сосуды с водой, и оттащил к себе наверх, на самую верхушку дерева. Когда охотники захотели пить и увидели, что зверь натворил, один из них полез на дерево забрать воду обратно. Но зверь сбросил один из сосудов прямо ему на голову. Несчастный не удержался и рухнул сквозь ветки на землю и убился.

Учуяв смерть, явился Бурйил, отец всех кулинов. Он повелел зверю вернуть воду. Но зверь не хотел, он упрямился и заслужил наказание.

И тогда Бурйил послал к нему на дерево троих мужчин, они карабкались все выше, они уже почти подобрались к зверю, когда он сдвинулся с места, отполз еще дальше и повис на самых кончиках ветвей. Но было поздно — один из охотников схватил его и прикончил.

И потом, сказывали охотники, они освежевали зверя, шкура у него оказалась добротная, пушистая, мягкая, и под дождем не промокает. Мясо они зажарили на костре, и не заметили, как сородичи зверя прокрались в лагерь, украли всю их воду, а все источники засыпали землей.

И когда люди уже вопили от жажды, Каракавоок, женщина с неба, сошла к ним и положила раздору конец. Зверям повелела воду отдать, а люди за это пообещали никогда зверя не свежевать, жарить только в шкуре.

Они согласились на это, ибо им было стыдно. Зверь был слишком легкой добычей. Охотиться за ним не составляло особого труда, не требовало ни тщания, ни хитростей. Зверь не защищался, не убегал, охотники попросту стряхивали его с дерева, он падал им под ноги, они его убивали, съедали, но им было стыдно.

Зверь не ведал, что такое опасность. Не понимал, что кто-то способен позариться на его мясо и станет ради этого поджигать деревья, предавая огню все вокруг. Но он быстро усвоил: всякую животину, спасающуюся от дыма и огня, ждут топоры и копья охотников, ее неминуемо прикончат и съедят, а коли так, зверь по деревьям, способным противостоять огню, удалился от побережья в глушь, подальше от людей, в леса, что на краю пустыни, на скудные земли, в которых ни меди, ни железа. Он сумел приспособиться и здесь, свыкся с лишениями, с пожизненной нехваткой еды и сил. А когда его потревожили и в этих суровых краях, зверь ушел искать пристанища еще дальше. И людям больше почти не показывался, став для них лишь молвой и слухом.