– Кронверкская куртина плачет по вас, - возражал поэт.

Однако что делать с затянувшимся декабрем, и триумвират не знал. Не выходя из-за ломберного столика, объявили белый террор. Осуществлять который было, по счастью, некому.

***

Зимний Дворец. Четвертое августа 1826 года по европейскому летоисчислению. По российскому - 247-е декабря.

– Совершенно ясно теперь господа, что и 'Союз благоденствия' никакого благоденствия не принес бы империи, и 'Союз спасения' ее бы не спас, - говорил банкомет, тасуя колоду.

Рукава его Преображенского мундира были засучены. Он давно уж оставил привычку прятать в них козыря да туза. По змеям, сползающим на запястья, по татуированным кистям рук, кто бы не догадался, что перед ним - известный игрок и бретер, граф Федор Иванович Толстой, Американец?

– Из-за границы дразнятся, тычут в нас кольями, - пожаловался Ржевский.
– Медведи белые объявились в Тавриде. Ненцы встали стойбищем под Москвой. Уж больно затянулся этот государственный переворот - с 14-го декабря по самые термидоры.

Трубка потухла. Он отложил длиннейший чубук. Было накурено.

– Людей хоронят прямо в сугробах. Мертвые души оживают и ошиваются по ночам, - доложил Рылеев (был он отчасти мистик).
– У меня такое предчувствие, господа, что как только мы прекратим метать, так декабрь и закончится.

– Вы ж и затеяли, господин подпоручик, это мы уж потом...

Но прекратить игру никто не хотел. И дело даже не в том, что кушем была сама Россия - азарт пьянил.

– Объявляйте же ставку, поручик, - поторапливал банкомет.

Ржевский поставил на карту самодельную фишку, на которой значилась Могилевская губерния. Толстой отвечал Оренбургской. Её и Орловскую ему только что Рылеев просадил.

Поручик аккуратно подрезал картой колоду. Американец перевернул.

– Плие!

Налево легла дама пик, направо - червей.

У поручика была десятка. Американец сбросил дам и продолжил метать.

На четвертом абцуге граф половину могилевской губернии присоединил ко своим, а на следующей метке поручик ее вернул и удвоил куш.

Вошел лакей и встал у стола с подносом.

– Э, что там у тебя? Картошечка? И это всё?

– Так ведь всё, почитай, съедено, - сказал служивый.
– Кроме картошечки. И истопники жалуются: дров нет.

Продовольствие, действительно, подходило к концу. Шампанское кончилось, пришлось перейти на мадеру. Обоз с дровами где-то застрял или же был разграблен Дубровским.

– Сложность ситуации еще и в том, что она очень проста. Пропитания нет, дрова на исходе. Народ убегает туда, где декабря нет, - сказал Американец.

– Продажа Аляски временно поддержит бюджет, - внес предложение Ржевский.

– Жалко, брат, алеутов. Они такие доверчивые. Я объявился царем морским - они и поверили. Пропадут, чай, без нас.

– Чукотка с Камчаткой продлят существование. Можно продать выгодно, если повезет.

– Элемент везения, конечно, должен быть, но не все ж нам рассчитывать на этот элемент, - сказал Рылеев.
– Один раз нам уже повезло. Однако вы забыли, господа, что Сибирь мы сами под ссыльных да проигравших, да под удалившихся отдали. Говорят, над Сибирью и вовсе не было декабря?
– полувопросил он.

– Был, но кончился в свое время, - ответил Толстой.

– Обещали к апрелю Думу собрать...

– Где он, апрель?
– вскинулся Ржевский.
– Да и нет никого, думать кроме нас некому. Мы и есть Дума. Кстати, 'Думы' твои, Рылеев...

Правила штосса не возбраняли обсуждать посторонние темы, не имеющие отношения к игре. Тем более, что другого времени на решение государственных проблем не было. Метали банк с обеда и до утра. Несколько времени похищал сон.

– Вы уверяли, Рылеев, что нас безусловно поддержат декабристы Финляндии, - сказал Толстой.

– Финляндия от нас отторгнута. Генерал-губернатор Закревский диктатором себя возомнил и провозгласил. Польский Патриотический союз откололся вместе с Польшей. Коломёты разместили в непосредственной близости от наших границ. Орудие, конечно, не столь разрушительное, как артиллерия, но дальность полета дреколья в десятки раз превышает дальность ядра.

– Как сказал наш милый поэт...

– Я вам не милый.

– Да я и не о тебе. Ну вот, сбил...
– Ржевский поскреб лысеющую макушку.
– Я что-то хотел из Пушкина...