В доме, куда никогда не приходили письма (кроме единственного и драгоценного письма от Звёздочки, надёжно спрятанного в шкатулку), куда не приносили ни газет, ни листовок, ни брошюр, бумага была настоящим сокровищем, ведь её надо было покупать на базаре и только сразу целую пачку на один фартинг. Мальчик со всех ног кинулся поднимать драгоценные листочки. Теперь будет во что завернуть липкий кусок бурого пальмового сахара, который мать иногда давала им на сладкое.

Но один из листочков оказался грязным. Музыка снова его бросил, и потом бумажку подобрал один из его менее разборчивых приятелей.

— Мама, мама! — закричал мальчик, со всех ног бросившись в дом. — Смотри, что я нашёл!

Он сунул ей в руку пять маленьких плотных бумажек и попросил её поберечь их для того, чтобы заворачивать в них сахар.

Мать взяла из его рук новенькие хрустящие листочки и заметила, что на них виднеются какие-то непонятные знаки.

— Это не простые бумажки, — сказала она сыну, нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу. Она вспомнила, как кто-то при ней говорил о бумажных деньгах (хотя сама она ни разу их не видела), подумала, не они ли ей попались, и побежала с бумажками к соседке. Каждый листочек оказался банкнотой в одну рупию. Та бумажка, которую утащил соседский мальчишка, стоила две с половиной рупии. В руке Мимозы лежало пять рупий — именно те пять рупий, которые были ей так нужны. Мимоза вспомнила про свою крышу. Но, может быть, ей ещё удастся найти хозяина этих денег? Она решила подождать.

Скоро о чудесной находке уже раззвонили по всей деревне, и у её порога появился мужчина. Да, её сын нашёл денежные бумажки, подтвердила она и пошла было, чтобы их принести. Но велики и чудны милости Господни. Мужчина улыбнулся и покачал головой.

— Пусть они останутся у вас, — сказал он и ушёл.

Вот так постоянно и неизменно приходила к ней помощь, и она продолжала жить в тихом спокойствии твёрдой уверенности. Был ли кто-нибудь беззащитнее, чем она? Но ведь именно городу, возле которого не было ни реки, ни крепостного рва, были сказаны великие слова: «Там у нас великий Господь будет вместо рек, вместо широких каналов; туда не войдёт ни одно весельное судно, и не пройдёт большой корабль»*.

Эта удивительная история бледнеет, когда пытаешься записать её на бумаге. Как убоги простые слова, написанные пером и не одушевлённые нежными оттенками живого рассказа! А когда потом их чеканят в печатную букву и зашивают в книгу, кажется, что они теряют даже то малое, что в них ещё осталось. С каждой незначительной переменой что-то важное ускользает, уплывает из виду, как неуловимый аромат в воздухе; исчезает, как необыкновенно нежный оттенок на горных вершинах, когда живое таинство рассвета уступает место свету обычного дня. Я часто останавливаюсь и с щемящей тоской мечтаю о том, чтобы этот редкий взгляд в душу и жизнь индийской женщины можно было бы передать вам как-то иначе, не только посредством глаза и уха. Ах, когда же мы сможем мысленно посылать друг другу свои истории, в одно мгновение пересекая целые океаны?

В то же самое время Звёздочка, жившая с нами в Донавуре и ничего не знавшая о сестре, вдруг почувствовала непреодолимое желание молиться. Она и так постоянно вспоминала Мимозу и её детишек, и ей очень хотелось написать ей и пригласить её к нам. Снова и снова она принималась за перо, но каждый раз «как будто кто-то оттягивал мою руку, — рассказывала она потом. — Вот так, — она положила свою левую руку на правую и отвела её назад. — И так каждый раз. Я просто не могла писать. А потом я вспомнила про Озу и ковчег** и решила не вмешиваться в это дело, потому что оно принадлежит не мне, а Господу».

Тогда она начала молиться о том, чтобы у самих мальчиков появилось желание приехать в Донавур (потому что с желаниями мальчиков родители считаются, какими бы маленькими те ни были). На неё как будто легло тяжёлое бремя, и она усиленно молилась около трёх месяцев, а потом слегла с четырёхдневной лихорадкой. Казалось, Господь нарочно остановил все её обычные дела, чтобы она могла только лежать и молиться.

Это было странно. Ей страстно хотелось выздороветь, потому что работы было невпроворот и трудиться за неё было некому. Но складывалось впечатление, что сейчас ей было поручено только одно дело: молиться, представать перед Богом ради Мимозы. Постепенно сердце её наводнил удивительный покой, и хотя мысли о сестре и её сыновьях не покидали её, ощущение тяжкого бремени исчезло.

* Ис. 33:21. Быть может, слова самой Эми Кармайкл в другой её книге помогут нам понять, что она имеет в виду: «Обстоятельства не могут помешать Богу. Возле Иерусалима, города вечных беспорядков и смут, нет никакой реки. Но Бог говорит об Иерусалиме как о мирном городе на реке, на великой реке, по которой, в общем-то могли бы пройти вражеские корабли. Но они никогда там не пройдут. Бог учит нас, как мы учим малых детей. Он показывает нам образы, рисует картинки. Для тех людей, которые первыми увидели этот образ, он означал, что корабли воинственных и устрашающих соседних народов никогда не смогут подплыть к их городу. Духовный Сион, Град Божий будет защищён от всех его врагов. Иерусалим, город войн, станет городом мира и тишины. Спокойно ли ваше сердце? Бог может успокоить его. Иерусалим, возле которого нет реки, будет в безопасности радоваться своему великому Господу, Который станет ему вместо рек и широких каналов» (из книги «Отголоски Его силы» ("Whispers of His Power'', Triangle, SPCK, 1982, стр. 163).

** См. 2Цар. 6:1–8. Однажды, когда израильтяне везли назад ковчег завета, отбитый у врагов, повозка, на которой он стоял, покачнулась, и шагавший рядом человек по имени Оза, протянул руку и прикоснулся к ковчегу, чтобы не дать ему упасть, и тут же упал мёртвым, так как прикасаться к священному ковчегу было запрещено.

На пятый день ей показалось, «как будто Господь Иисус Сам вошёл в комнату». Ей даже не понадобилось выздоравливать, лёжа в постели. Она мгновенно исцелилась. Он прикоснулся к её руке, и горячка оставила её. Она немедленно встала и принялась служить*.