***

– Умаир Теруме... Уммм маир Теруме... утоли печали, в тебе приходящие,- знакомые с детства, но давно позабытые слова гудели в воздухе, словно буддийский монах читал мантру низким вибрирующим голосом, или мохнатый шмель бился в стекло.

– Тише! Ты разбудишь его!- наконец не выдержало резкое сопрано.

– Уммм маир... Ничего не разбужу. Тебе просто нравится ворчать на меня всякий раз...

– Пшемек Сирумем! Ты можешь хотя бы перед кроватью сына вести себя достойно?! Он пережил ужасную аварию, и мы должны Бога благодарить, за то что он всё ещё с нами!

Геворг приоткрыл глаза и сквозь мутную пелену влаги, застилавшую взор, увидел сидящих рядом маму и отца.

Отец был мрачен как туча: тёмные глаза спрятались под нахмуренными бровями, а лоб сложился в несколько складок, не предвещая ничего хорошего. Но мать не собиралась отступать - она сжимала в руках серебряный крестик и вызывающе смотрела на своего бывшего мужа, в надежде, что тот её поддержит.

– Я не стану благодарить Его. Что бы Он ни сотворил - это благо для нас. А благодарить за одно, и хулить за другое - высшее лицемерие, Матильда.

– Хочешь сказать, что если бы наш сын лежал сейчас здесь мёртвый, ты бы и слезинки не проронил, потому что это благо?!- ужаснулась мать, и когда отец кивнул, она как гремучая змея с шипением подскочила со стула и влепила ему хлёсткую пощёчину.

– Мама!

Геворг попытался подняться, но не смог, потому что пожилая женщина мгновенно оказалась рядом и повисла на нём, покрывая мелкими поцелуями всё лицо. Зажатый в ладони крестик больно впился в щёку.

– Воржик, сыночка моя! Слава Богу, ты очнулся!

Когда он слабыми руками сумел отодвинуть её от себя, женщина уселась рядом на стул и, глядя преданными глазами на своё чадо, залепетала:

– Доктор придёт в одиннадцать осматривать тебя, но медсёстры говорят, что операция прошла хорошо. Я прилетела всего несколько часов назад, а всё это время с тобой был отец. Жаль, его не было рядом, когда этот псих наехал на тебя!- ядовито бросила она в сторону мужа.- Как ты себя чувствуешь, дорогой? Может тебе водички принести?

– Не надо...

Геворг ещё раз попытался сесть, однако без помощи отца, сделать этого так и не сумел. Во рту было гадко и чудился привкус тухлых яиц.

– У меня такое чувство, будто ноги свинцом налились...,- пожаловался он и с тревогой взглянул на взволнованных родителей.

Мама тут же задрала одеяло до колен и мягко обняла неподвижные ступни сына.

– Чувствуешь, дорогой?- в её глазах задрожали две огромные слезинки, готовые вот-вот сорваться.

Геворгу очень хотелось обрадовать престарелую матушку, но он не мог лгать самому себе и отрицательно качнул головой.

– А так, сыночка?- Матильда провела руками по голеням, но Геворг лишь растерянно пожал плечами и посмотрел на поникшего отца.

– Я... я что, не могу ходить?..- с недоумением произнёс Геворг и попытался сесть ровнее, но быстрая резкая боль в спине откинула его в полу лежачее состояние.

Мама вскрикнула, закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась; отец сурово отвёл в сторону влажные глаза и закусил губу.

– Я... это не может быть правдой, это какая-то ошибка! Позовите доктора! Чёрт возьми, где этот долбанный врач!!!

Была истерика, и медсестра долго не могла успокоить разбушевавшегося паренька, пытаясь попасть иглой ему в вену, пока мать и отец держали дико верещащего сына за плечи. Потом Геворг провалился в глубокий сон и очнулся уже только вечером, когда в палате погасили свет, и дежурящий у кровати сына отец устало поплёлся в коридор на диванчик, чтобы тоже немного отдохнуть.

Геворг долго лежал с открытыми глазами и слушал, как шумит больница. Наконец и в коридоре погасили свет, оставив только одну лампу перед столом дежурной медсестры, и сразу стало тише. Парень закинул назад голову, насколько это было возможно, и посмотрел в окно, за которым уже вовсю курилась неживыми иллюминациями ночь. Он лежал с вытянутой шеей, и всё старался разглядеть в тёмном облачном небе хоть одну крошечную звёздочку. Но, то ли ночь была слишком тёмной, то ли свет уличного фонаря затмевал их слабое мерцание - только Геворг видел лишь беззубо усмехающиеся ему перистые облака, да беспокойные ветки какого-то дерева, которые качались в такт ветру и чиркали по кирпичной стене.

Утром пораньше к нему заглянул молодой врач: осмотрел свежие операционные швы, пощупал ноги и удалился, пробормотав какую-то ерунду про перевязки и мазь. Геворг всё это время молчал, не подавая никаких признаков раздражения. В душе у него было пусто и скверно, словно он узнал какую-то ужасную правду, сокрытую ото всех, и теперь уже не мог с прежней радостью смотреть на восходящее солнце, или резвящихся в небе птиц. Даже злиться сил не было, одно только раздражение терзало его душу солёными когтями...