— Бальсое сипасиба, — продавец справился с моей обувью. Гортанно крикнул, и щуплая девчушка приволокла из глубины магазина ворох пахнущей кожей обуви.

Отставив в сторону выбранные мной берцы, продавец шустро отфильтровал ворох обуви и поставил передо мной две пары обуви, похожих на выбранные мною. Прищурив и без того узкий глаз продавец ощупал мою ногу, разве что на вкус не попробовал. Цокнув пухлыми губами, решительно придвинул мне одну из принесенных пар берцев.

Надо же, глаз — алмаз. Берцы сели по ноге как влитые.

Надо брать.

Но, восток — дело тонкое. В восточной традиции положено торговаться. Хотя бы для приличия.

Придвинув покупку к себе, вопросительно смотрю на продавца.

Догадавшийся, что от него хотят, продавец показывает растопыренные ладони, а потом еще два пальца. Двенадцать экю, стало быть.

Я бы и полсотни за такое чудо не пожалел, еще бы и рыжей пару прикупил, женские модели обуви тут особенно хороши. Но, не померив, брать не рискну, в Порто–Франко тоже обуви хватает, хотя ценник в пять раз выше.

Напустив грусти во взгляд, с сомнением осматриваю обувь и, словно делая величайшее одолжение, показываю ладонь с четырьмя отогнутыми пальцами.

Обалдевший от подобного предложения, продавец судорожно сглатывает, косится по сторонам, но берет себя в руки и демонстрирует две растопыренные ладони.

Десять экю, стало быть.

Вот и чудненько.

Кладу на потертый прилавок купюру достоинством в 10 экю, забираю обувь и одариваю продавца лучезарнейшей улыбкой.

У азиата, что называется разрыв шаблона, он явно настроился на бескомпромиссный торг с гринго. А тут такой поворот.

— Бальсое сипасиба, бальсое сипасиба, — вот заладил, как испорченная пластинка. Китайский болванчик, это как раз про таких кадров.

Снимаю с крючка на стене элегантную кожаную шляпу. Отличная работа, приятная на ощупь светло–коричневая кожа, чуть загнутые широкие поля.

Вот только мерить шляпу я не буду, и если доведется встретить ковбоя в подобном головном уборе, руки не подам.

А то, потом руку не отмоешь. Не скажу, что шляпа именно женская, но представить вот это на мужике, особенно с недельной небритостью… Брр.

Опять вопросительно смотрю на продавца.

Китаеза улыбается и показывает две растопыренные ладони.

— Бальсое сипасиба, бальсое сипасиба, — продавец разрывается между необходимостью метнутся открыть передо мной дверь лавки и надеждой впарить что–нибудь еще. Разум побеждает жадность, — Бальсое сипасиба.

— И тебе нехворать, — выхожу на улицу, что там у нас дальше?

Чуть сбоку от галантерейной лавки приютилось недостроенное здание аптеки, если я правильно трактую красный крест на вывеске.

Ничего интересного, если вы не аптекарь или врач. Хотя, если вы аптекарь или врач, интересного тоже мало. Склянки с порошками, связки сухих трав, горшочки с остро пахнущими мазями, колбочки разноцветных жидкостей.

Ни аспирина, ни градусника, ни даже такой полезной штуки, как клизма.

А ведь между Северным и Южным Кхам нам навстречу аптекарский конвой попался.

Хотя, если Док имеет тут аптеку или больничку, ее надо рядом с офисом Ордена искать.

А тут, так сказать, аптечка для народа попроще.

Следующий ряд — различная электроника, от никому не нужных телевизоров, до спаянных местными умельцами радиостанций.

Тощий, высокий азиат с длинным хвостом сальных волос вскрыл снятую с затонувшего грузовика радиостанцию. Потыкал в потроха радиостанции щупом мультиметра, что–то долго рассматривал через большущую лупу. Затем минут пять совещался с толстяком, вынырнувшим из расположенной в задней части магазина мастерской. И, наконец, вынес вердикт — сто тридцать экю.

Сто тридцать экю за полувоенную радиостанцию, пусть и не рабочую — шутник однако.

Видя легкое замешательство Греты, подхватываю радиостанцию с прилавка и желаю продавцу богатства, процветания и не голодать.

Цена стразу удваивается.

Вот это уже теплее. Но…

— Грета, есть мнение, стоит проверить, сколько дадут за этот прекрасный аппарат в соседней лавке.

Девушка согласно кивает: — Веди, русский, я не разбираюсь в электронике.

Да я, в общем–то, это уже понял.

В соседнем магазине разговор тоже не складывается. А вот в следующем магазинчике, первый уведенный мною по эту строну хребта Кхам европеец, мельком глянул на рацию, раздел взглядом Грету, перевел взгляд на мою скромную персону. И предложил за рацию четыре сотни.