Аркадия ее дальние планы не устраивали: ну что она может ему дать на его пути в науку? Простоту? Непосредственность? А не сомнительное ли это счастье? Вазу, конечно, можно поставить и на носу чихающего, это оригинально, но сколько она продержится не падая?

А Лина, такая трогательно-милая со своими неуклюжими свертками и пакетиками, шла рядом с ним раздумчиво-медлительным шагам. Ей было жаль, что тогда, после школы, не состоялся их разговор, обещавший ей столько радостей…

— Ну что ж! Я тебя провожу до автобусной остановки. Извини. Я же сказал, что техника высоких напряжений — самая нудная из наук. Одни ламбды, кси, эпсилоны…

Лине было жаль, что он так быстро согласился на расставание. Предложи он еще раз, она бы поехала кататься в лодке, она была бы ласковой к нему, куда более ласковей, чем когда-то давно, в день окончанияшколы. Неужели он не предложит еще раз? Вот они уже подходят к автобусной остановке. Вот остановились. Она вскинула на него взгляд, взгляд женщины, любящей и ожидающей своего часа. Этот взгляд ласкал, тревожил, будил, говорил о многом. Аркадий смотрел по сторонам и поэтому не мог память и узнать многого из того, о чем говорил взгляд Лины.

Ей больше никто никогда не понравится. Никто! Хотя она сама не знала, почему так глубоко запало ей в душу лицо Аркадия, его прямой, чуть вдавленный нос, его скудная, всегда зализанная прическа. Тем, что в детстве он всегда чего-то искал, уговаривал их пойти и открыть много хорошего на Белой горе?

Но ведь это было давно, и они уже давно не дети… У каждого из них наметились линии жизни, такие разные… И все-таки он ей нравился, как никто другой.

— Может, пойдем пешком? — глухо выдохнула она. — Проводишь. Ты когда-то обижался… Я не разрешала провожать…

На лице Аркадия мелькнуло какое-то подобие улыбки.

— Что ты! Двадцать километров пешком? Что ты!

Лина не сдавалась, ибо в ней прорвалась долго сдерживаемая сила.

— Это совсем не тяжело. Если устанем, сядем, посидим, отдохнем…

— В другой раз, Линочка, в другой раз. Я понимаю тебя, но что поделать: техника высоких напряжений — самая нудная из всех наук, а послезавтра — экзамен.

— Так ведь это послезавтра, Аркаша! Милый! — Что-то стонало в Лине, но внешне можно было заметить только упрямо сжатые губы и темно-малиновый румянец, заливающий щеки.

— Такая степь сейчас! А воздух, если бы ты знал, какой у нас пряный воздух… Как в детстве… Аркаша, милый…

Аркадий отводил взгляд.

— Вот скоро подойдет автобус, а на автобусе ты мигом…

Лина уловила скрипучий холодок в его голосе. «Ну и что?..»

— Я пойду пешком. Мне сегодня так хочется пойти пешком.

Он опять отказался, и, сухо простившись, она зашагала к окраине города, все убыстряя шаг, пока не заметила, что все встречные удивленно уступают ей дорогу. «Сговорились все, что ли?..»

Она вышла из города, почему-то, обернувшись, долго смотрела на оставшиеся позади дома, словно что-то вспоминая, затем сбежала на тропинку, вьющуюся вдоль дороги.

Одна среди трав, среди редких перелесков и рощ, она шла и шла. Яркая и свежая, как полевой цветок. Впереди были голубая даль, душистые травы и солнце, всегда далекое и такое желанное солнце…

Румянец жег щеки, руки, как крылья… Ей было легко и радостно. Легко идти по бесконечной дороге, радостно от этих просторов, от этого всегда далекого, но такого желанного солнца.