— Ну, что, маманька, не соскучилась?

Мать — сгорбившаяся, с жилистыми руками. Засучив рукава, в тазу стирала белье.

— Портки тебе надо постирать, — заботливо говорит она, — давай еще рубахи, какие есть.

Принялась с первого дня стирать и обшивать. Пол вымыла.

— Все хорошо, сынок, только вот примус твой никак не разожгу. Боюсь…

Вечером Кирюха водил ее в кино, в заводской клуб. Ничего не поняла старуха, и что теперь делается на свете — голову не приложишь.

— Ты чай, сынок, теперь в коммунисты записался? — спросила она его.

— Нет. Меня еще не принимают. Вот осенью в фабзавуч поступлю, тогда в ячейку пойду.

Как-то к Кирюхе пришел и старый товарищ Горка. Мать было не узнала его, чистый больно, да вежливый.

— А помнишь, тетенька, как ты нас молоком кормила? — смеется Горка.

Оставляет Кирюха мать жить в городе, у себя. Большая подмога ему, и товарищи рады.

— Нет, сынок. Умирать поеду к себе на родину, — говорила она. — Куда уж мне, старухе… Это уж вам…

Завернула в тряпочку она подаренный сыном Кирюхой червонец, перекрестилась.

— Ну, проводи меня, сынок. Загостилась.

Наложили ребята московских гостинцев ей целый сундучок, на вокзал проводили.

— Кланяйся там, маманька, Филину, Аркашке. Скажи, что приеду обязательно!

Ехала старая мать из чужого, большого города и на сердце у ней были две радости.

Одна — что своего Кирюху нашла. Вторая — что не напрасно сына вырастила.