– Не казалось ли вам, что ваш отец влияет на вас больше, чем другие отцы влияют на своих детей?

– Мне кажется, что я общался с отцом больше, живя отдельно от него, чем если бы он жил со мной все время. Мои двоюродные братья наверняка помнят то время, когда они еще жили в доме, они даже представления не имели о наших с ним разговорах. Я гордился своими старшими сводными братьями, Жаном-Франсуа и Дэниэлем. Даже не смотря на то, что мы виделись очень мало. Сейчас я могу сказать, что Жан-Франсуа тоже сыграл важную роль в формировании Паркура, благодаря ему появились некоторые вещи, он задавал мне вопросы, разговаривал со мной о моем отце, показывал фотографии, документы. Мои братья были двумя фигурами, двумя противоположными примерами. Жан-Франсуа хорошо успевал в учебе, он стал пожарным и посвятил себя карьере среди борцов с огнем. Напротив, наш старший брат, с которым у нас было 10 лет разницы, выбрал более кривую дорожку, что плохо для него кончилось. Он связался с наркотиками, принял участие в вооруженном ограблении и был приговорен к тюрьме за это. Когда его выпустили из Флёри-Мэроги, мы думали, что все изменится. Он нашел работу, работал с декорациями в театре. Он выглядел вполне здоровым и уверенным, но спустя несколько месяцев умер от передозировки. Я думаю, что его история, все проблемы, которые ему пришлось пережить, так же повлияли на меня вместе с моим общением с отцом. Я думаю, что ему казалось, что он что-то пропустил в воспитании своих сыновей. Он без сомнений хотел возместить это со мной, показать мне те вещи, на объяснение которых для Дэниеля он не смог найти время, чтобы я не пошел тем же путем. Дэниел поддавался плохому влиянию со стороны других людей, и отец хотел защитить меня от этого.

– Сложно ли вам было слушаться своего отца при том, что он практически не воспитывал вас?

– Я никогда не хотел, чтобы мой отец бросил свою жизнь, свою жену. Я просто не мог этого хотеть — у него были свои причины. После всех наших разговоров и после многих моих наблюдений я понял, что в его голове до сих пор сидят те страдания, которые он пережил, будучи ребенком. Но это не значит, что он чувствовал угрызения совести по поводу своего отсутствия. Если однажды у меня появятся дети, я постараюсь заниматься с ними всем тем, чего я не мог делать с моим отцом или скорее тем, что я хотел бы вместе с ним делать. Но в любом случае я слушал, я был очень внимателен ко всему, что он говорит, я буквально впитывал его слова. Вообще в жизни люди, которых я больше всего уважаю, это не те, кто прочитал сорок тысяч книг, а те, взглянув в глаза которых, можно увидеть, как вся их жизнь проходит, словно на проекторе. Я больше прислушивался именно к этим людям потому как знал, что за их плечами есть опыт, что они многое вынесли из своих ошибок. Мой отец был из их числа. Он знал, где расставлены ловушки, где находятся тупики, и его советы помогали мне избегать всего этого. Он всегда повторял, приводя примеры: «Живи тем или иным образом, этого вот не стоит пробовать, так что не делай этого». Я видел, что он говорил с большим спокойствием, с уверенностью. Благодаря ему я действительно очень быстро повзрослел, и у меня не было ощущения, что я глупо потерял годы жизни. Конечно, я мог думать, что все, что он рассказывал мне, это не больше, чем пафосные истории, но когда я слушал других пожарных, рассказывающих о его подвигах, то понимал, что отец не врал. Он никогда не рассказывал мне больше чем то, что он действительно делал. В своей жизни он никогда не хвастался. Он никогда не говорил своим друзьям: «Вот! Смотри, какую невероятную вещь я сегодня сделал...» Ему даже не нужно было хвастаться, потому что когда он делал что-то такое, люди заканчивали за него, додумывая увиденное в той или иной манере. В этом была его сила. Единственными моментами, о которых он мог умолчать были некоторые негативные аспекты его жизни, которых он не хотел выдавать своим сыновьям. Мой отец был не без недостатков, он не был идеален, но у него были такие качества, которые сглаживали все остальные. Его хорошее расположение к людям нередко играло с ним злые шутки. Люди могли использовать его, злоупотреблять его щедростью, но он никогда не мог отказать в помощи. Когда он совершал что-то плохое, мы не могли обвинять его в этом, так как в этом всегда находилось нечто хорошее.

– Возможно, ваше восхищение было вызвано тем, что вашего отца очень часто не было рядом?

– Да, это правда. Но я главным образом пытался понять в каких именно качествах отца я могу найти самого себя, потому что мы были совсем разными. Я был маленьким мальчиком, забытым, очень скромным. Он же был полной противоположностью. Он блистал. Когда он шел по улице, люди оборачивались. У него была по-настоящему мощная аура. Были моменты, когда я говорил сам себе: «Такое невозможно — я точно приемный» — ни одной черты, ни одного элемента, который говорил бы мне, что это мой отец. Даже будучи маленьким, я замечал за ним невероятные вещи. Например, он мог выстрелить из лука в сторону двери гаража в табличку «остановка запрещена»: он стрелял с 50-ти метров и попадал в цель, словно для него это было раз плюнуть. Меня впечатляло то, что в то время, как я был хорош в какой-то одной вещи, мой отец был спецом в миллионе вещей: починке машины, готовке, работе руками. В каждом своем действии он был внимательным, скрупулёзным, уделял много внимания мелочам, но я никогда не видел его слишком серьезным или сконцентрированным. При нем всегда была его легкость, естественность, и это поражало меня больше всего. Он был похож на кота. Он мог совершить что-то, требующее невероятных физических усилий, при этом оставаясь спокойным, сохраняя улыбку на лице, словно не произошло ничего экстраординарного. Он всегда настаивал на следующей точке зрения: «Не поражайся этому так сильно, Дэвид, потому что помимо этого жизнь полна многих других интересных вещей. Не поражайся тому, что делают акробаты в цирке, потому что прежде, чем сделать шоу, они готовят свой номер целый год, или если они во время выступления жонглируют 11-ю шарами – они делают это каждый вечер перед зрителями, они обучались всем этим вещам, чтобы казалось, что они делают все свободно. В этом и есть их уловка. Ничего не приходит к человеку случайно, просто так. Намного более поразительной вещью будет, если дать пареньку, который никогда раньше не жонглировал, несколько новых шаров, и он вдруг начнет так ими жонглировать, словно для него это самая простая вещь. Вот это будет действительно впечатляюще, это будет настоящее чудо».

Он понимал, что если нам в жизни дан какой-то дар, то нам не приходится за ним далеко идти, он уже есть в нас, но если же нет, необходимо работать: «Если тебе нужна крепость, укрепляй себя, если тебе нужна взрывная сила, прыгай, если тебе нужна скорость, ускоряйся». Воля не имеет смысла, если мы не готовы отдавать всего себя чему-то, если мы не готовы погружаться в себя, задаваться вопросами. Чем больше мы растем, тем больше вопросов мы задаем себе, тем больше оправданий находим, тем более мы себе кажемся умными, чтобы избегать препятствий. Несмотря на то, что все это опыт, и это помогает нам сталкиваться с вещами, которые приводят к нашему росту. Это именно то, чем является Паркур: находить препятствия, добровольно переносить сложности на своем пути, чтобы в настоящей жизни быть свободным. Мой отец не переставал повторять мне эти заповеди: «Если тебе предлагаются на выбор два пути, выбирай тот, что сложнее. Тот, что полегче — ты и так знаешь, что сможешь пройти его». Слушая и наблюдая за его действиями, я понял одну важную вещь: я пытался всего избежать, в то время, как он всегда во все вовлекался с головой.

– Все эти заповеди, которые вам передавались, они достаточно близки к идеологии боевых искусств...

– Я думаю, что просто-напросто идеология боевых искусств основана на жизни, точно так же, как и в Паркуре. В боевых искусствах, к примеру, есть множество отсылок к животным. Но совсем не важно, откуда исходит это мировоззрение, эта идеология — из боевых искусств или чего-то другого, если мы находим в ней смысл для себя. Для меня, к примеру, когда я начал практиковать Паркур, я в конце концов обрел для себя средство существования. В моей голове был настоящий бардак, у меня было такое желание найти свое место в жизни, что я прислушивался только лишь к своим желаниям, не обращая внимания на то, что для меня хотели окружающие. Я пошел путем, который сам для себя выбрал, и так и нашел себя. Не будучи вовлеченным в классическую систему общества, я развил в себе другой образ жизни. Я хочу уточнить один момент: мой отец взращивал во мне этот образ мыслей очень легко и ненавязчиво, без напора и фанатизма. Он делал это естественно, без каких-либо принуждений. В армии им, солдатам, не давали выбора: «Делай это, делай то, прими упор лежа, 50 отжиманий!». С ними обращались плохо — их заставляли. Это оставило свои следы, привело к отвращению. Он никогда не приказывал мне «Дэвид, я хочу, чтобы ты занимался Паркуром», он лишь показал мне путь. Выбор, заниматься этим или нет, всегда оставался за мной.

Главным образом он дал мне понять, что без доброй воли мы не способны ни на что. «Я, конечно, могу пнуть тебя, чтобы заставить что-то делать, но я ведь понимаю, что если в своей голове ты решил этого не делать, то ты не сделаешь этого никогда». Отец верил, что если хочешь что-то сделать, то всегда надо пытаться, снова и снова. Даже если нам плохо, даже если все очень сложно, даже если хочется сдаться. Наша способность говорить самими себе, что мы будем пробовать, пока у нас не получится, уже отличает нас от других. И для моего отца это было важно, не сводить что-либо к повторению рутинных действий, к тому, чем занимаются все люди. «Если ты хочешь развить свою силу, не становись перед зеркалом для того, чтобы в течение часа поднимать тяжелый вес, потому что в конечном итоге ты будешь хорош лишь в этом. Всегда ищи новые способы, другую манеру тренировки». Отец научил меня, насколько важно работать над собой и вкладывать всего себя в тренировки. Его главное кредо было: «Ты становишься тем, чему себя посвящаешь».

Часть 4. Первые шаги.

– Как проходили ваши тренировки?

– В самом начале отец давал мне простые упражнения, как, например, пройти, сохраняя баланс, по перилке, добраться из одного места в другое, не касаясь пола, забраться на маленькую стену, спрыгнуть... Он показывал мне лишь базу, не пытаясь навязать мне какой-то стиль или определенную технику. Таким образом, когда я плохо исполнял какой-то элемент, то я сам это чувствовал, мое тело мне говорило об этом. Если прыжок был неудачным, нам станет больно, в противоположном случае наше тело ничего не почувствует. Для него было важно повторять: «Повторяя движения десятки, сотни раз, мы приобретаем уверенность, с каждым усилием на то, чтобы сделать прыжок заново, приходит автоматизм».

Постепенно в ходе моих тренировок я понимал, что мне необходимо уметь намного больше, чтобы был прогресс. Это ощущение было внутри меня. На самом деле Паркур — это очень долгосрочная работа. Очень скоро я начал тренироваться самостоятельно в Лиссе и округе. Я должен был тренироваться на улице, пробовать исполнять трюки, пробовать как можно больше новых вещей. Я считал, что мне необходимо тренироваться в уединении для более быстрого прогресса, что мне нужно ставить себя в разные ситуации, чтобы продвинуться дальше. В моих ранних тренировках было много уединенности, но я не был одинок в своих мыслях: передо мной всегда был образ, который защищал меня, образ моего отца, который мог прыгнуть выше, дальше, лучше, чем я. Люди на улице думали, что я тренируюсь один, но на самом деле это было так, словно, я следую за кем-то невидимым, кто показывает мне разные вещи.