Хрофт взял у Риты перстень, сдунул с булыжника пыль. На глаза ему попалось еле видимое углубление в камне.

– Подойдите, – подозвал он Джима и Риту.

Они подошли и стали возле него на верхнюю грань звезды. Хрофт вставил штырёк, торчавший из ободка позлащённого кольца, в углубление. Штырёк подошёл тютелька в тютельку, как бородка ключа к нужному замку. Хрофт попробовал повернуть его по часовой стрелке, но бронзовый стержень упирался.

– Поверни в другую, – дала совет Рита, и слуха её коснулся приближавшийся грай немцев. – Сюда идут!

Хрофт крутнул перстень в обратную сторону. Пять лучей звезды, как жалюзи отогнулись внутрь, открыв отвесный шурф, и Хрофт на долю секунды испытал невесомость.

– Проходи, Василий Андреич, присаживайся. – Пушкин указал рукою на диван и крикнул в соседнюю комнату: – Наташенька, распорядись там, чтоб принесли вина.

– Я не буду, – запротестовал Жуковский, но Пушкин остановил его властным жестом и столь же властным словом:

– Выпьем. Разговор нелёгкий.

Когда принесли со льда инистую бутылку «Аи», Пушкин закрыл дверь кабинета, вернулся к столу и, разлив вино по рюмкам, заговорил негромко:

– Ты ведь знаешь о моей размолвке с приёмышем Геккерена?

– Наслышан, – ответил Жуковский. – Говорят, ты намерен с ним драться?

– Решено. Старая сволочь Геккерен ползал тут на коленях, молил отсрочить дуэль хоть на две недели… Не знаю, что он выгадывает. Я от своего намерения не отступлюсь.

– Умно ли ты поступаешь, Александр? Я слыхал, Дантес – знатный стрелок. С него станется прихлопнуть тебя, как куропатку.

– Я тоже в стрельбе недурён, с десяти шагов промаха не дам, – сказал Пушкин бесшабашно, но потом посерьёзнел: – Может, и прихлопнет… Мне колдунья Кирхгоф нагадала: убьёт меня белый человек в белом мундире. Сколько дуэлей у меня было, ни одного такого не попадалось. А Дантес белобрыс, и мундиры у них в кавалергардии белые. Вот и думаю теперь…

Жуковский поставил рюмку с недопитым вином на стол, отодвинул от неё разложенные черновики.

– Ежели так, то не правильнее ли замять дело? Я гадалкам верю.

– Я тоже верю. Но замять нельзя. Честь задета, Василь Андреич! И моя, и Наташенькина. Не будет этому негодяю пощады!

Пушкин добавил себе в рюмку ещё вина и вдруг, придвинувшись к Жуковскому, зашептал:

– Причина-то не в Натали вовсе! И Дантес у них – только пешка.

– У кого у них?

– Помнишь, я писал тебе, что вступил в Кишинёве в ложу? Молод был, душа страстей искала, вот и сглупил тогда… После уж разошёлся с ними: гроссмейстер кишинёвский, Пущин, всё из себя Квирогу обезьянничал – хотел, как в Испании, под масонским стягом переворот в России устроить. Те, которые на Сенатской… они ведь тоже большинством в ложах состояли: и Рылеев, и Бестужев с Раевским, и Кюхля наш… Они потому от меня заговор и скрыли, что я вроде как отступился, масонскую веру под сомнение поставил. Ну да мне теперь начхать… А вот они не унимаются.

– Что же им надо?

– Десять лет назад грымза эта… Волконская… перстень мне передала. Его прежде Митя носил, Веневитинов, из-за него и погиб. Волконская сказала, что есть в Италии тайник, и кто перстнем владеет, тот может в этот тайник проникнуть, и тогда ему горы свернуть нипочём. Я перстень взял. Единственно потому взял, что не хочу в России нового якобизма. Разве мало в двадцать пятом крови пролито? Пусть тайник сей заперт будет на веки вечные. Но им-то, сам понимаешь, иное надобно. Вольтерьянская гидра сейчас вдругорядь голову подымает… Чую я, Василь Андреич, что будет государству худо. А если ещё и перстень им попадётся, то…

– Где же он? – спросил взволнованный Жуковский.

– Перстень? Он у надёжного человека утаён. Прости, Василь Андреич, даже тебе всех карт раскрыть не могу. Но они думают, что перстень здесь. – Пушкин поднял правую руку и взглянул на золотое кольцо на большом пальце.

– Талисман!

– Он самый. Они боятся, что я его царю отдам. У меня с Николаем хоть и размолвки случаются, но я монархию ни на какую республику разменивать не желаю. И им не дам. Потому у них один выход: убрать меня с дороги. Для того и Дантес подряжён.

– Каковы подлецы! – Жуковский вскочил, забегал по кабинету. – Этого нельзя так оставить! И дуэли допустить нельзя! Я еду к Геккерену…

– Перестань! – произнёс Пушкин повелительно. – Если дуэль расстроится, они меня из-за угла зарежут. Раз решили, уже не остановишь. А так я, быть может, одного из них к праотцам отправлю – и то польза… Ты вот что обещай: если мне смертный жребий выпадет, перстень у меня в доме не оставляй. Не хватало ещё на Наташину голову лихо навести. Пусть он у тебя хранится. Только этих берегись…