Он поразмыслил.

— Снег. Вода плюс воздух, минус солнце, чтобы получился холодный. — И затем, сияя, — они ведь отыскали свои сокровища: — Мы всё нашли.

Она хотела сказать: «Не мы, а ты». Но улыбнулась, ответила:

— Это точно.

Юнец в шелковой рубашке прихлебывает пряный чай и просматривает почту в интернет-кафе. Мы в Фестак-тауне, в Лагосе, на материке. Деревня в городе. Лабиринт улиц, и все переплетены, проезды выводят в переулки, переулки — в тупики. В Фестак-тауне вечно блуждаешь кругами.

В кафе — ряды мониторов. Сгорбленные плечи, сигареты. Дребезжит вентилятор на потолке. За окном — автомобильные гудки, взревывающие моторы, полетевшие глушители.

Юнец в шелковой рубашке нашел Лориного отца на сетевом форуме школьных учителей на пенсии и выслеживал в киберпространстве неделями. У юнца были и другие планы — глина, из которой он лепил сейчас будущие замыслы, предприниматель из Таллахасси, пастор из графства Уиклоу, — однако сосредоточился он на учителе-пенсионере, унылом, судя по всему, субъекте: оставляет комментарии на столярных сайтах и форумах, комментирует комментарии к своим комментариям, публикует фотографии внуков, советует, как выбрать шило и как лучше паять швы.

— Я какой-то трубочист, — говаривал Генри.

— Если я тебя поцелую, мне выпадет удача? — отвечала Хелен.

— Мне — выпадет, — говорил он. — Тебе — не уверен.

«Я какой-то трубочист».

Поначалу Генри посмеивался, но месяцы шли, и веселье поугасло.

— Чищу трубы. Поставляю кучерские кнуты. Делаю великолепные корсеты из китового уса. Доставляю молоко к вашим дверям. Я врач, хожу по домам.

Он был учителем труда (ныне на пенсии), то есть большую часть жизни развивал навыки, на которые больше не было спроса.

— Сейчас вообще труд-то преподают? — спрашивал он жену. — В обычных школах, неспециализированных? — Мастерство, которое он оттачивал и пытался передать другим, ныне считалось «ремеслом», а не первоосновным знанием.

— Кончай ныть, — говорила Хелен. Генри все принимал слишком близко к сердцу. — Труд — умирающее искусство? Ты на домоводство посмотри. Было время, когда образованная домохозяйка собой гордилась. А теперь что? Хлеб, торты, шитье — это же просто хобби.

— Вот, значит, до чего мы докатились? Хобби?

— Моя бабушка сама сучила пряжу и плела кружева. Я даже не знаю, как подступиться. И что-то я не замечала, милый, чтоб ты строил водяные колеса и ветряки.

Но в этом-то все и дело. Генри Кёртис умел с завязанными глазами разобрать карбюратор, собрать, смазать и мигом отрегулировать на режим холостого хода. Но карбюраторов больше не выпускали; они никому не нужны. У его жены прекрасный почерк, но и почерк больше никому не нужен. Паяльники и благотворительные распродажи продуктовых наборов. Карбюраторы и корочки пирогов.

— Мы таем, — говорил он.

— Глупости, — отвечала она.

— Мы исчезаем. День за днем растворяемся и сами не замечаем. Утром бреюсь и удивляюсь, что мое отражение еще не прозрачное.

За ним водилась привычка угрюмствовать — Лора пошла в него. Но на пенсии меланхолия обострилась. И как-то вечером, когда Исчезающий Человек рылся на кухне в поисках предметов, которые двадцать лет не сдвигались с места, не успел он закричать: «Хелен, а где…» — его жена отложила журнал и окликнула его сама.

— Генри, — сказала она. — Давай сбежим. В теплые края.

Появился план, и это взбодрило Генри. Он вышел в Сеть, ввел пару поисковых запросов и чуть не утонул в обилии возможностей. Решил обратиться к друзьям в «Фейсбуке». Те, в свою очередь, посоветовали «опросить сообщество», и он написал сообщение на форуме учителей-пенсионеров.